Чтение онлайн

Хвалёный артистический разгул,

А чада сердца с нами остаются.

Нет, это вздор: сердца — не продаются

И покаяньем — не искупишь ложь...

Возлюбленную к жизни не вернёшь.

15 сентября 1988

* * *

Архитектура — вот что Ему

Провиделось в предвечную тьму,

И женщину он строит, как дом:

Как ждущий наполненья объём.

Профессор морфологии, сват,

Он сочлененья чтит и обряд.

Он сам не свой до форм. Парфенон

Порывом чувственным вознесён.

В стенах локализованный дух

Разыгрывает действо о двух.

Зиждительная мысль хороша:

Под сводами гнездится душа,

Блаженствует меж линий и числ

Двуполый ритмизованный смысл.

План мира сексуален — и речь

Приличествует в ритмы облечь...

— Довольно рассуждать, помолчи,

Забудешь бутерброд и ключи.

30 мая 1988

* * *

Дине Яблонской

Дорога сворачивает на Камчатку.

Гражданскую, веришь ли, оборону

В нагрузку к языку и литературе, —

Вот что она там преподавала!

Сопки, олени. Поодаль — Чукотка,

Где отпуск учительница проводит.

Холодное, комариное лето.

Полдюжины выцветших фотографий.

Возвращенье. Безвременье, остыванье,

Романы, супружество полупустое.

Качается маятник московский,

Линяет, в кольца свившись, эпоха.

Тут — приговор: от силы — полгода.

Резиновые перчатки хирурга.

Эфир, щекочущий нервы. Морфий.

Апелляция к небу. Оттуда — прощенье.

Теперь — каббала и виноградник

В зелёной, сияющей Галилее.

Судьба, при ближайшем рассмотрении, вышла

Как все. Твоей и моей не хуже.

29 мая 1988

* * *

Был я мал. Судьба была не видна.

Посулила мне старуха одна:

— Вот возьмёшь из рук моих этот цвет,

Станешь ты национальный поэт! —

Я, как водится, вконец оробел:

Колокольчик нежно так голубел...

Засушил его я в книге. Цветок

На загадочную лирику лёг:

Русский классик и большой патриот

В ней Шотландию отчизной зовёт.

Сокрушительный и сладостный хор

Прянул в душу мне: пиратский простор,

Кливер, туч края жемчужны, жираф

Бродит (шею над скворечней задрав)...

Чуть-чуть ёрничала бабушка. Слог

Я не выдумал, а чистым сберёг:

— Внидь в народа твоего мощный дух! —

(Не сказала лишь, какого из двух;

Не сказала, чем талант нехорош,

Если части целое предпочтёшь.)

Звали Агнией сивиллу. Вопрос

Вместе с холмиком травою порос.

Вождь похерен. Атом в ступе растёрт

До тестикул, до желёз и аорт,

Лимфой полнятся рубины Кремля,

Под стеною шевелится земля,

Чёрный колокол утюжит страну,

За обиду выдавая вину...

В Левашове, в предпоследний приезд,

Посетил я покосившийся крест.

Всплыло детство: дачный садик сырой,

Флоксы, грабли, керосинка, Роб Рой...

Верно, молодость мою берегла:

Всё-то знала, да с собой унесла.

4 сентября 1988

1

Харита строгая нашептывает мне:

Венки и почести на этой шаткой сцене

Оставь ребячеству, живи в своей стране

И неразборчивой не угождай Камене.

Хозяйка ветрена и любит мишуру,

Бессмертник скучен ей — милее асфодели.

Другой, немотствующей на чужом пиру,

Подсохший стебелек подносит Боттичелли.

15 марта 1988

2

Харита строгая нашептывает мне

О стройности былой — и хмурится некстати:

— Не слушай никого, живи по старине

И помни, помни об утрате...

Дорожка млечная бежит от маяка

К ногам ее босым, дрожит ее рука,

Весь облик милой хрупок, астеничен.

Харита нежная осунулась слегка.

Ей местный климат непривычен.

Харита строгая — и речь ее странна:

— Не наши пажити, не наши времена!

На встречных не гляди. Их век расчеловечен,

Боязнью высоты и подлостью отмечен.

Сестренка бывшая — хозяйкой на пиру.

Там перси пышные, там любят мишуру,

У этой кумушки — семь пятниц на неделе.

Так неразборчива! Вот завтра я умру,

Останешься один, без ласки, без свирели.

Прощай, люби мою сестру.

Приноровиться не смогла я...

А я нашептываю ей в ответ:

— Мы вместе навсегда, не страшен суд планет.

Твоя сестрица — скука злая.

Мне до сегодняшнего дела нет.

Ты Евфросина, не Аглая.

1988, 1992

Think not thou canst weep a tear

And thy Maker is not near.

Это — жизнь: другой не будет.

Всё, что в ней не удалось,