Чтение онлайн

Единственной надеждой оставался Фрейтаг, чьих сил было явно недостаточно, чтобы сдержать чеченцев; однако как раз наступило время призыва, и из Кабарды уже шло подкрепление. Ожидая прибытия новобранцев, он совершил бросок, чтобы помочь Низовой. Атака была великолепной, и после кавалерийской атаки 19 ноября враг был разбит. Однако Кумыкская равнина осталась открытой для нападения врага; но прежде чем неприятель осознал, что у него появилась такая возможность, Фрейтаг уже вернулся в Казн-Юрт со спасенным гарнизоном и с запасами, какие только сумел увезти; остальное было уничтожено вместе с полуразрушенной крепостью [116] .

Теперь Фрейтаг начал создавать войско, достаточно сильное для того, чтобы оказать помощь Гурко в Шуре, и 14 декабря он вошел туда во главе 6,5 батальона, не считая 1550 рекрутов, 1400 казаков и 18 пушек, и на следующий день двинулся к Казаничам, где доставил Шамилю серьезные неприятности.

Это позволило Гурко наконец выступить на помощь Цириани, и на следующий день (17-го) он встретился в середине Ирганайского плато с транспортом Пассека, который последний с присущей ему расторопностью подготовил, услышав о прибытии Фрейтага. Цириани был благополучно эвакуирован; голодающий гарнизон добрался до Шуры 19-го, дав при этом бой неприятелю у Бурундук-Кале. Неприятель преследовал их всю дорогу и наконец напал на арьергард. Шамиль отошел в Аварию, местные отряды были распущены, а Гурко и Фрейтаг 22-го оставили Шуру, направившись каждый в свою штаб-квартиру. Рождество 1843 года выдалось не мирным праздником, а беспрестанной чередой боев, хотя и без них народы Северного Дагестана вряд ли можно причислить к «людям доброй воли». С 27 августа потери русских составили 92 офицера и 2528 рядовых, не считая 12 укреплений и 27 пушек.

Действительно, этот год был для России годом несчастий и беспрецедентного успеха Шамиля, омраченного лишь возможной потерей нижней Чечни и смертью его любимого военачальника Ахверды-Магомы, столь же знаменитого, как и Хаджи-Мурат, но только всегда верного Шамилю. Во главе многотысячного войска Ахверды двинулся на Шатиль, хевсурскую крепость в верховьях Шанты-Аргуна. Эта крепость была хорошо защищена, и на третий день осады аварский вождь был смертельно ранен. Мюриды отступили, взяв с собой двух пленных, одному из которых удалось сбежать. Другого принесли в жертву на могиле Ахверды-Магомы [117] .

Что касается чеченцев, то, поскольку все внимание Шамиля было обращено на Дагестан, эти жители предгорий и равнин вынуждены были защищать себя сами, в результате чего они более, чем обычно, пострадали от последствий партизанской войны. В отчаянии они решили просить у Шамиля либо адекватной защиты, либо разрешения пойти на мир с Россией. Трудность заключалась лишь в том, чтобы найти смельчака, который решился бы обратиться к имаму, внушавшему всем ужас, с предложением, которое могло повлечь за собой смерть или, по крайней мере, суровое наказание посланника. Наконец, когда никто так и не изъявил желания выполнить такое поручение, было решено кинуть жребий и выбрать четверых представителей. Выбор пал на мужчин из аула Гуной, которые, верные природе своего народа, безропотно приняли выпавшую им долю. Однако, прежде чем отправить их в это опасное путешествие, чеченцы, знающие власть золота, дали им с собой значительную сумму денег. Конечно, Шамиля нельзя было купить, само предложение о взятке могло стать роковым для их надежд. Однако люди из его окружения не были столь щепетильны в вопросах чести, и посредники вполне могли найти кого-нибудь, кто за солидное вознаграждение мог бы гарантировать ходокам, что их петиция будет выслушана, а сами они вернутся затем домой. Имея в виду такую линию поведения, переговорщики направились в Дарго. Обсудив по дороге все вопросы, они пришли к выводу, что предложение их старейшины Тепи имеет смысл: они решили сделать ставку на мать Шамиля, почтенную старую женщину, известную своей набожностью и добротой. Было известно, что сын питает к ней глубочайшую любовь и уважение. Прибыв к дому имама, Тепи обратился к одному из его друзей, Хасиму-Мулле, которого очень ценила и любила мать Шамиля. После первых приветствий чеченский депутат осторожно намекнул на цель своего визита. Ответом был взрыв благородного негодования, который наверняка испугал бы его, если бы в запасе у него не было очень весомого аргумента. Дав возможность своему другу мулле немного успокоиться, он, как будто случайно, уронил мешок, в котором перекатывались золотые монеты. Эффект был поразительный. Глаза муллы блеснули, он наклонился и зачерпнул горсть монет, а затем с приятной улыбкой и изменившимся голосом спросил своего друга, откуда у него с собой столько золота. Тепи, поощренный изменением в настроении муллы, откровенно рассказал ему о своих надеждах, и ему удалось заполучить согласие муллы переговорить с ханум, которая, в свою очередь, могла замолвить перед Шамилем слово за чеченцев. Цена вопроса составила 2000 рублей.

В тот же вечер пожилая женщина пришла к Шамилю и после долгой беседы с глазу на глаз вернулась. Ее глаза были красны от слез. Можно только гадать, что произошло между Шамилем и его матерью. Вот что сделал Шамиль.

Хорошо зная, что смерть или наказание четырех депутатов от чеченского народа, скорее всего, подтолкнуло бы этот народ в объятия России, он предал желание чеченцев гласности и объявил о своем намерении удалиться для поста и молитвы, пока сам пророк не снизойдет до него и не выразит свою волю. Он заперся в мечети, вокруг которой по его приказу собрались мюриды и жители Дарго, чтобы их молитвы соединялись с молитвой Шамиля. Три дня и три ночи двери мечети оставались закрытыми, а толпа, собравшаяся у мечети, измученная молитвой и постом и доведенная до крайней степени религиозного пыла, тщетно ожидала появления имама. Наконец внутри здания послышалось какое-то движение: по толпе пробежала волна нетерпения; дверь медленно открылась, и на пороге появился Шамиль – бледный, измученный, с красными глазами, как будто после долгих рыданий. В сопровождении двух мюридов он молча взошел на крышу мечети, и по его приказу туда привели его мать, закутанную в белую шаль. В сопровождении двух мулл, медленными неуверенными шагами она приблизилась к сыну, который несколько минут молча смотрел на нее. Затем, подняв глаза к небу, он воскликнул: «О великий пророк Мухаммед! Священны и неизменны твои приказы! Пусть твой справедливый приговор исполнится, как пример всем истинным верующим!»

Затем, обращаясь к своим людям, он объяснил, что чеченцы, забыв о своей клятве, решили покориться гяуру и прислали сюда представителей, которые, не осмеливаясь обратиться прямо к нему, стали действовать через его мать, надеясь на ее вмешательство.

«Ее настойчивость и моя безграничная преданность ей заставили меня обратиться к Мухаммеду и узнать его волю. И вот здесь, в вашем присутствии, я провел три дня в постах и молитвах и, наконец, получил ответ на свой вопрос. Но его ответ привел меня в смятение, как раскат грома. Аллах повелевает мне наказать ста ударами человека, который первый передал мне позорное намерение чеченцев, и этот человек – моя мать!»

Затем по приказу имама мюриды сорвали с несчастной женщины белую шаль, схватили ее и начали избивать скрученной жгутом веревкой. Толпа содрогнулась от ужаса и восхищения. Однако после пятого удара жертва потеряла сознание, и Шамиль остановил руку палачей и бросился к ногам матери. Сцена была столь трогательной, что можно представить себе состояние зрителей. Со слезами и стенаниями они умоляли Шамиля пощадить их благодетельницу, и Шамиль, поднявшись уже без следа от своих прошлых эмоций, еще раз поднял глаза к небесам, торжественным голосом воскликнул: «Нет другого Бога, кроме нашего, а Мухаммед – пророк его! О жители рая, вы услышали мои молитвы и позволили мне принять на себя остальные удары, причитающиеся моей несчастной матери. Я с радостью принимаю эти удары, как бесценное свидетельство вашей доброты!» И с улыбкой на устах он снял свои красные одежды и бешмет, передал двум мюридам толстые нагайки и, заверив, что собственной рукой убьет того, что будет пренебрегать волей пророка, молча, не показывая своих страданий, принял 95 оставшихся ударов. Затем, надев на себя свои одежды и спустившись с крыши мечети, Шамиль пошел в толпу и спросил: «Где те негодяи, ради которых моя мать претерпела столь унизительное наказание?» Дрожащих депутатов немедленно вытолкнули вперед и бросили к его ногам, никто в их судьбе уже не сомневался. Однако, ко всеобщему изумлению, вместо наказания и гнева, которых все ожидали, Шамиль обратился к ним со следующими словами: «Возвращайтесь к своему народу и в ответ на их глупые требования расскажите все, что вы видели и слышали!»

Невозможно сказать, до какой степени все это было подготовлено заранее и до какой степени сам имам верил в «откровения» свыше. Русские считали это хорошо разыгранной комедией. Однако хотя все указывает на то, что все это было заранее спланировано с целью произвести впечатление на толпу, центральный эпизод этой сцены столь характерен для Шамиля, что зритель вполне мог поверить в искренность происходящего. И безусловно, вся сцена должна была внушить этим суеверным людям веру в священную природу их лидера и святость их общего дела. Мы также не должны забывать, что однажды он уже был подвергнут публичному наказанию после того, как подверг ему же Казн-Муллу, что его предшественник Хамзад также приговорил себя к заточению и порке.

Когда читаешь приказы императора Николая своему главнокомандующему войсками на Кавказе генералу Нейдгардту в свете последующих событий, в них видишь некоторый пафос. Его гордость была глубоко уязвлена событиями прошедших месяцев, и в своем дворце в Санкт-Петербурге он, казалось, был не способен в полной степени оценить трудности, с которыми пришлось столкнуться его генералам. Для него Шамиль был всего лишь атаманом шайки разбойников, и тем более раздражающими были его успехи. В письме к Нейдгардту он приказал генералу отправиться в горы и «разбить банды Шамиля, уничтожить его военные институты, завладеть самыми важными опорными пунктами в горах и укрепить их и уже имеющиеся форты». Для этой цели он приказал немедленно укрепить армию на Кавказе 25 батальонами, 4 казачьими полками и 40 орудиями – из России. Помимо этого, он повелел укрепить армию 22 000 уже выслуживших свой срок солдат и хорошо обученных рекрутов. «Что касается вашего плана действий, то военный министр даст вам соответствующие инструкции; они разъяснят вам мою позицию и силы, которые будут выделены вам для достижения целей. Вы можете принять эту позицию целиком или частично, но помня, что: 1) от этих огромных средств я хочу получить соответствующий результат; 2) операции должны быть решительными и целенаправленными; 3) я не намереваюсь оставлять на Кавказе посланное вам подкрепление дольше декабря 1844 года».

В 1832 году император указывал на преимущество натравливания соседних племен на чеченцев, обещая им всю добычу, которую они могут захватить во время своих набегов. По его мнению, это могло бы посеять ненависть между ними и не допустить их объединения в борьбе против России. По этому же принципу он указал Нейдгардту на политические средства решения проблемы, «суть которых заключается в переманивании на нашу сторону, не жалея на это средств, сторонников Шамиля, особенно его бывшего учителя (и тестя) Джамалуддина, кадиса Акуши и Цудахара, и Кибит-Магомы из Тилитля; а также в том, чтобы посеять раздор между ближайшими сподвижниками имама, и, наконец, в умиротворении уже покоренных племен». Переговоры с вождями племен были доверены Аргутинскому-Долгорукову; в целом горцы, по мнению императора, должны быть потрясены появлением в Дагестане и Чечне армий более многочисленных, чем когда-либо. Помимо этого, должны были распространяться прокламации, в которых говорилось бы, что Россия ничего не будет предпринимать против религии, собственности и обычаев местных жителей и что единственная цель русских – «наказать Шамиля и приверженцев этого обманщика».

Успехи Шамиля в 1843 году не ограничивались исключительно военными операциями. Восстали Кайтаго и Табасаран, районы, расположенные на горных склонах, выходящих на Каспий. К юго-западу антирусское движение охватило Кази-Кумух, распространилось на Главный хребет – на общины Дарго и соседние мусульманские провинции. К северу начали проявлять недовольство даже мирные и всегда лояльные к русским кумыки, а воинственная Кабарда к западу от Владикавказа и вовсе была настроена очень решительно.

Чтобы справиться с непростой ситуацией, вернуть потерянные территории, восстановить престиж и авторитет России на Кавказе, были необходимы не только материальные ресурсы, столь щедро выделенные императором, но и быстрые и энергичные действия. План кампании должен был быть не только тщательно продуман, но и умело воплощен в жизнь. Генерал Нейдгардт имел среди своих подчиненных много храбрых и талантливых офицеров – Фрейтага, Аргутинского-Долгорукова, Клюгенау, Пассека, Евдокимова и других, – однако сам главнокомандующий вряд ли соответствовал сложившимся условиям, к тому же ему мешало постоянное вмешательство «сверху». Николай, будучи истинным автократом, все еще полагал, что командовать – это значит, чтобы твои приказы исполнялись, но он и мысли не допускал, что кто-то может сомневаться в его знаниях и мудрости. Он отвел двенадцать месяцев на решение задачи, на выполнение которой могло уйти двенадцать – но не месяцев, а лет, и требовал от своих подчиненных выполнения своего приказа – а это было невозможно. Так, долина Анди-Койсу должна была быть занята летом 1844 года, а сделано это было лишь пятнадцать лет спустя, когда практически все бои уже завершились.