Чтение онлайн

Полагаю, все это никак не влияло на шансы довести экспедицию до успешного конца. Когда дело дошло до реальной схватки, основная нагрузка легла именно на местные батальоны.

Подводы с продовольствием двигались медленно и привозили так мало, что было невозможно накопить запасов более чем на несколько дней, хотя Воронцов ждал именно продовольствия в Анди целых три недели. Что касается возможности пополнения запасов за счет местных, то армия с таким же успехом могла рассчитывать на это в Сахаре. Шамиль хорошо знал свое дело и разграбил или уничтожил все местные припасы на мили вокруг. Оставшееся уничтожило солнце – трава была выжжена, и лошадям было еще хуже, чем людям.

18-го крупный отряд был отправлен в направлении Ботлиха и остановился лагерем возле озера Арджиам; однако он вернулся, ничего не добившись, уничтожив лишь несколько десятков домов.

4 июля, узнав, что у него продовольствия всего на несколько дней и что следующий конвой не придет раньше 10-го, Воронцов решил двинуться на Дарго утром 6 июля с намерением отослать часть своих войск за продовольствием – это было роковое решение.

В три утра 6 июля местный житель, находившийся в услужении у Воронцова, украл его любимого коня и ускакал предупредить Шамиля, что идут русские. Час спустя начался поход, и к 9 утра войска подошли к опушке леса. Здесь устроили привал на несколько часов, чтобы солдаты отдохнули и поели перед атакой. Русских больше всего интересовал вид, открывшийся им к северу от лагеря. У их ног лежала враждебная Чечня, представляющая собой нескончаемую череду гор, покрытых густыми лесами и изрезанных глубокими, мрачными ущельями. Лишь в 40 верстах начинались равнины, через которые нес свои серебряные воды Терек. Далее, в голубой дали, тонкой полоской виднелась Россия. Дорога на Дарго, который был теперь от них в 4–5 милях, проходила вдоль хребта крутого, заросшего лесом изгиба Ретчельской гряды. Она нигде не была широкой, а в нескольких местах сужалась до нескольких футов и состояла из череды длинных спусков и коротких подъемов. Через каждые 400–500 метров дорогу преграждали завалы из огромных деревьев.

К часу дня генерал Людерс, который добился разрешения Литовскому полку возглавить атаку, чтобы они могли смыть с себя позорное пятно [122] , обратился к бойцам с прочувствованной речью.

Солдаты подняли ружья над головой и поклялись доказать, что среди них нет трусов. Когда прозвучал сигнал к атаке, они бросились вперед и преодолели один за другим первые шесть препятствий, не встретив особого сопротивления и не понеся серьезных потерь. За ними двигались саперы, чтобы расчистить дорогу для остальной колонны. Поспешность, с которой начался этот марш, полностью устраивала горцев, которые всегда выслеживали отдельные колонны неприятеля с целью их полного уничтожения. Так случилось, что, когда главнокомандующий, который ехал верхом рядом с генералом Людерсом в сопровождении своего штаба и князя Александра Гессенского, приблизился к узкому проходу между первым и вторым препятствием, его встретил ружейный огонь, и на какое-то время он оказался в крайне опасной ситуации. К тому времени его экипаж был далеко впереди, а расстояние между ними занято врагом. Все остановились. Около 40 офицеров стали мишенью для вражеского огня. Послали за горной пушкой, а когда ее подвезли, то развернули в сторону кустарника, откуда шла самая активная стрельба. Однако после второго выстрела команда артиллеристов не смогла продолжать бой – все были или убиты, или ранены. После смены солдат все повторилось. Некоторое время около пушки не было никого, кроме убитых и смертельно раненных; никто не осмеливался пересечь проход. Один из офицеров устремился к пушке и вернулся невредимый, но пушка оказалась незаряженной. В этот момент генерал Людерс прорвался к пушке и зарядил ее, но был смертельно ранен и не успел выстрелить. Тогда Воронцов отправил грузинскую милицию и спешившихся казаков в лес, и через минуту «мы были на дороге в такой же безопасности, как дома».

Тем временем Кабардинский батальон, который следовал за солдатами Литовского полка, подошел к шестому препятствию. Литовский полк продолжил победное наступление, пока не дошел до открытой возвышенности и не увидел далеко внизу Дарго. До него была примерно миля. Здесь русские остановились до подхода Воронцова. Воронцов приказал генералу Белявскому, командующему авангардом, взять аул, который был весь в огне, подожженный самим Шамилем. В 11 вечера главнокомандующий вошел в Дарго и расположился там на ночь. Остальные войска подошли только в 7 часов утра 7 июля. Потери были невелики, хотя и больше, чем хотелось бы: 1 генерал, 3 офицера и 32 солдата были убиты; 9 офицеров и 160 солдат ранены.

Столица Шамиля была взята, пока все шло хорошо. Но опять он не дал русским возможности нанести ему сколь бы то ни было серьезный урон. В Дарго оставаться было невозможно, а впереди у армии лежало более 40 верст леса, но, чтобы сделать по этому лесу хоть шаг, надо было преодолеть сопротивление яростного, но пока невидимого врага. Если в 1842 году Граббе потерпел сокрушительное поражение, отступая до Герзеля, когда ему надо было пройти лишь половину этого пути, а численность врага не превышала 2000 человек, то что могло в таком случае ожидать Воронцова, когда перед ним лежало 40 верст пути, а со всех сторон его окружали отряды Шамиля, полные решимости уничтожить русских? Ситуация, которую предвидели ветераны Кавказской войны, была крайне опасной; а ошибки, которые были впоследствии совершены, сделали катастрофу неизбежной. Запасов продовольствия было достаточно на 5 дней, и, без сомнения, самым разумным было бы как можно скорее добраться до аула Герзель, разослав при этом приказы командирам в Дагестане отойти к Сулаку. Однако Воронцов решил придерживаться своих планов и ждать прибытия конвоя.

Большой интерес представляла та часть Дарго, которая была заселена русскими дезертирами [123] .

Стены были испещрены дурацкими надписями вроде «Охрана короля Пруссии», «Портной короля Саксонии» и т. д., и чувства солдат легко себе представить, когда на закате эти бесчестные дети Белого царя в количестве 600 человек маршировали по высокому левому берегу реки Аксай. На той же самой высоте Шамиль разместил 4 пушки, и, поскольку их огонь всех сильно раздражал, против них была выслана небольшая экспедиция под командованием генерала Лабинцева. Атака была проведена быстро и смело и, казалось, закончилась полным успехом. Враг исчез, и русские, наблюдавшие за боем сверху, зааплодировали своим товарищам, завидуя их удаче. Однако, когда дело дошло до отступления, их радость превратилась в скорбь. Дорога проходила через поля кукурузы, где трудно было поддерживать боевой порядок. По обеим сторонам лежала заросшая лесом земля, и за каждым деревом и камнем прятался враг. Солдатские ряды редели. Когда колонна вернулась в лагерь, потери составили 187 человек убитыми и ранеными. Враг занял прежнюю позицию, и русские вновь не добились ничего.

«Момент, когда колонна, которая так отважно уничтожила врага, начала отступать, был, как оказалось, поворотным моментом всей кампании. Мы инстинктивно чувствовали это, и армию охватило уныние. Лица, которые всего несколько минут назад были оживленны и радостны, сделались серьезными и печальными. И дело было не в зрелище почти двухсот убитых и раненых, поскольку мы привыкли к подобным вещам. Дело было в убеждении, что все жертвы были напрасны».

Солдаты Люблинского полка потеряли своего командира, полковника Корнилова, кузена героя Севастополя, но подняли на штыки тех, кто убил его. Тушены, самые храбрые из всех народов Кавказа, которые дополнили местный контингент своим небольшим отрядом, придерживались своей древней традиции отрубать правую руку убитого или раненого врага [124] .

Когда мы говорим о жестокости нецивилизованных воинов Дагестана и Чечни, следует помнить, что их христианские противники, вторгшиеся в их страну, сами не гнушались таких «обрядов».

Бесконечная череда отпеваний и салютов лишь усугубила мрачное настроение, а заодно сообщила Шамилю о количестве убитых; более того, порох и запалы также были на исходе. Поэтому был отдан приказ хоронить мертвых в молчании.

Вечером 9 июля у края леса вверх взвились ракеты, сообщая, что конвой прибыл. Очевидно, он не мог добраться до Дарго без помощи, и была организована печально знаменитая «бисквитная экспедиция».

Не вполне ясно, кто именно – Воронцов, Гурко или кто-то еще – ответствен за организацию этой экспедиции, но мы знаем, что Клюгенау был не в восторге от этой идеи. Однако кому-то пришла в голову мысль, что если продовольствие поступило для всех отрядов, то каждый должен откомандировать на помощь конвою половину личного состава. Колонной командовал Клюгенау, причем Пассек возглавлял авангард, а Викторов – арьергард. Численность колонны составила 4000 человек, и она была крайне разнородна по своему составу, что могло сыграть на руку врагу, если бы дело дошло до реальной схватки, сомневаться в чем, впрочем, не приходилось. К тому же Клюгенау, всегда следовавший заповеди Суворова, что «голова никогда не ждет хвост», был не лучшим выбором для такой операции, да еще в одной команде с Пассеком. Что касается Викторова, то он был ветераном Кавказской войны, и, хотя ему перевалило за 60 лет, он был закаленным в боях бойцом.

Колонна отправилась в поход утром 10-го, чтобы пройти 6–7 километров по описанной выше тропе. Вдоль этой тропы каждое препятствие, уничтоженное с таким трудом 6-го числа, было восстановлено, да и новые добавились тоже. Пассек с двумя батальонами Кабардинского полка, ротой минеров и стрелков, а также двумя горными орудиями устремился вперед, штурмуя одно препятствие за другим, и Клюгенау шел вместе с ним. Результаты были вполне предсказуемы. Центр оказался оторван от авангарда, арьергард – от центра, и враг не замедлил вклиниться в образовавшуюся пустоту, стреляя со всех сторон, из-за каждого поваленного дерева – даже из-за веток над головой, поскольку, как и во время экспедиции Граббе, гигантская береза дала приют многочисленным чеченским стрелкам. Ареной отчаянной схватки стал узкий хребет; бой продолжался весь день, и лишь на закате при помощи части авангарда остатки колонны вырвались на свободное пространство. Генерал Викторов и другие офицеры и рядовые были убиты, многие – ранены; потеряны два орудия, а тело генерала Фокса, которое перевозили в Шуру, вытащили из гроба и выбросили в ущелье.

Положение было отчаянным, но худшее было еще впереди. Клюгенау справедливо считал, что было бы лучше отойти через Дагестан, оставив Воронцова пробиваться с оставшимися войсками к аулу Герзель, а не рисковать, идя в третий раз по этому ужасному хребту, да еще с продовольствием и ранеными. Он направил главнокомандующему свои соображения на этот счет, прося его согласия. К сожалению, потом он поддался на горячие уговоры Пассека и передумал; нашелся храбрый доброволец, который вызвался доставить вторую депешу Воронцову, где говорилось, что колонна отправится в обратный путь к лагерю на заре. Мы можем судить о том, насколько неверно главнокомандующий оценивал обстановку по тому, что он с радостью встретил гонца и сразу же повысил его в звании. Конвой начал движение утром 11-го. 3 выстрела из пушки дали знать об этом тем, кто находился в Дарго. Скоро дымок над лесом дал знать, где именно русские пробиваются через узкий хребет. Врага теперь там было больше, чем раньше; препятствия снова появились на тропе; а сильный дождь лишь добавил трудностей русскому войску. Пассек снова командовал авангардом и пробивался к уже упомянутому нами узкому перешейку. Здесь он нашел бревенчатое заградительное укрепление, перед которым лежали тела погибших накануне русских воинов, обнаженные, изуродованные и сложенные в кучу друг на друга. Защитников этого отвратительного сооружения видно не было, однако его защищали более мелкие укрепления по бокам, и, не взяв их, двигаться дальше было невозможно. Падали сраженные выстрелами солдаты; началась суета и неразбериха. Пассек послал две роты Люблинского полка под командованием Вальховского штурмовать бастион на правом фланге. Молодой командир смело повел их в атаку и первым взобрался на укрепление, но пал, сраженный пулей. Роты потеряли много бойцов и в беспорядке отступили. Тем временем сам Пассек повел две оставшиеся роты того же полка против укрепления на левом фланге. Что случилось дальше – не вполне ясно. Историки по-разному описывают эти события. Очевидно только, что Пассек был убит, и в этот момент никого рядом с ним не было. Это запятнало репутацию Люблинского полка и национальной милиции, хотя отдельные офицеры и рядовые показывали чудеса храбрости.