Чтение онлайн

Потом дож явился к ним и сказал им так: «Сеньоры, сейчас идет зима, и мы не смогли бы плыть за море; правда, меня-то это не может удержать, потому что я уж взялся вас перевезти, лишь бы только вас это обстоятельство не удержало». «Но давайте-ка сделаем доброе дело! — сказал дож. — Неподалеку отсюда есть город под названием Задар{85}. Жители этого города причинили нам много зла, и мы — я и мои люди — хотим, если сумеем, отомстить. И коли доверяете мне, то мы пробудем там всю зиму, примерно до пасхи; а к тому времени мы приведем в порядок наш флот и тогда уже с божьей помощью поплывем за море. Город же Задар весьма хорош и весьма богат всяким добром!». Бароны и знатные рыцари-крестоносцы дали свое согласие на то, что предложил им дож; но все остальные в войске не знали об этом замысле, за исключением самых знатных людей{86}. Тогда все они сообща приготовились к этому походу, приготовили свой флот и затем вышли в море{87}. И каждый из знатных людей имел свой неф для себя и своих воинов и свой юиссье, чтобы везти коней, а у дожа Венеции было 50 галер, снаряженных целиком за его счет. Галера, на которой плыл он сам, вся была алой, и над ним был раскинут алый парчовый балдахин, впереди были четыре серебряные трубы, в которые трубили, и кимвалы{88}, которые гремели по-праздничному. И все — знатные люди, клирики и миряне, малые и великие — выказывали при отплытии столь великую радость, какой никогда еще не бывало, да и флота такого никогда не видывали и о таком не слыхивали; а потом пилигримы потребовали, чтобы на корабельные башни поднялись все священники и клирики, которые пели Veni creator spiritus{89}. И все до единого, великие и малые, плакали от наплыва чувств и большой радости. И когда флот отплывал из гавани Венеции и{90} ...дромоны, и эти богатые нефы, и столько других судов, что это было со времени сотворения мира самое великолепное зрелище, ибо там было наверняка 100 пар труб, серебряных и медных, которые все трубили при отплытии, и столько барабанов, и кимвал, и других инструментов, что это было настоящее чудо{91}. Когда они вышли в открытое море, натянули паруса и подняли свои знамена и флажки{92} на башни нефов, то казалось, что все море заполнилось кораблями{93}, которые они направили сюда, и словно пламенело от великой радости, которую они чувствовали. Так плыли они, пока не достигли некоего города под названием Пола{94}. Когда они причалили туда, то подкрепились и побыли там немного, пока не подкрепили хорошенько свои силы и не приобрели съестные припасы, которые погрузили на свои нефы. Затем они вышли в море. Если они уже до того ликовали и веселились великой радостью, то теперь они тоже выказывали радость и даже еще большую, так что жители города весьма изумлялись такому их веселью и их огромному флоту и дивились великой знати, которую он вез; и они говорили, и то была сущая правда, что никогда и ни в какой стране не видывали и нигде не бывало собрано в одном месте такого флота, который был бы столь же прекрасен и столь же богат, как этот.

Венецианцы и пилигримы плыли с поднятыми парусами и в ночь на праздник св. Мартина подошли к Задару{95}. Когда жители города Задара увидели подплывающими эти нефы и весь этот огромный флот, они затрепетали от великого страха; они заперли все городские ворота и вооружились как можно лучше, чтобы защищаться. Когда они вооружились, дож обратился ко всем знатным людям в войске и сказал им: «Сеньоры, сей город причинил много зла мне и моим людям; я бы охотно отомстил ему за это. И я прошу вас оказать мне помощь». И все бароны и знатные люди ответствовали ему, что охотно ему помогут. Ну а жители-то Задара хорошо знали, что венецианцы их ненавидели. И они, задарцы, получили также грамоту из Рима, где говорилось, что все те, кто пойдет на них войной или причинит им какой-то ущерб, будут подвергнуты отлучению{96}. С добрыми послами они переслали эту грамоту дожу и пилигримам, которые прибыли туда. Когда послы явились в лагерь, грамоту прочитали дожу и пилигримам. Когда грамота была прочитана и дож услышал ее, он сказал, что не откажется от намерения отомстить жителям города даже под угрозой отлучения апостоликом. После этого послы удалились. Дож во второй раз обратился к баронам и сказал им: «Сеньоры, знайте, что я ни под каким видом не откажусь отомстить им, даже ради апостолика!». И он попросил баронов помочь ему. Все бароны, за исключением только графа Симона де Монфора и мессира Ангеррана де Бова, ответили, что они охотно пособят ему. Эти же сказали, что не пойдут против воли апостолика, ибо не хотят быть отлученными; и тогда они собрались и на всю зиму уехали в Венгрию{97}. Когда дож увидел, что бароны ему помогут, он приказал расставить свои орудия для осады города в таком количестве, что жители города увидели, что им не продержаться; и они сдались на милость крестоносцам и сдали им город{98}. Тогда пилигримы и венецианцы вступили в него и поделили город на две половины, так что одну половину получили пилигримы, а другую — венецианцы{99}.

А потом случилось так, что вспыхнула большая распря между венецианцами и меньшим людом пилигримов, которая продолжалась целую ночь и полдня. И столь ожесточенной была эта распря что рыцари лишь с трудом смогли разнять дравшихся. Когда же их разняли, то восстановили столь добрый мир между ними, они с того времени они уже никогда не вступали в свару друг с другом{100}. Потом знатные крестоносцы и венецианцы совещались по поводу отлучения, которому они подверглись из-за того, что взяли город; и порешили они между собой послать в Рим епископа Суассонского и мессира Робера де Бова{101}, чтобы испросить у апостолика грамоту, которая снимала бы отлучение со всех пилигримов и всех венецианцев. Когда они получили эту грамоту, епископ очень быстро вернулся; мессир же Робер де Бов не вернулся вместе с ним, а прямо из Рима отправился за море.

Между тем, пока крестоносцы и венецианцы оставались зимой в Задаре, они призадумались о том, что сильно поиздержались; и обсудили это и решили, что не могут двинуться ни в Вавилон, ни в Александрию, ни в Сирию, ибо у них нет ни съестных припасов, ни денег, чтобы отправиться туда. Потому что они почти все истратили как вследствие долгой задержки здесь, так и из-за большой суммы, которую пришлось уплатить за наем флота. И они сказали, что никак не могут двинуться дальше, а если и двинутся туда, то ничего там не достигнут, потому что у них нет ни съестных припасов, ни денег, которыми смогли бы продержаться.

Дож Венеции хорошо видел, что крестоносцы находятся в стесненном положении; и вот он обратился к ним и сказал: «Сеньоры, в Греции{102} имеется весьма богатая и полная всякого добра земля; если бы нам подвернулся какой-нибудь подходящий повод{103} отправиться туда и запастись в той земле съестным и всем прочим, пока мы не восстановили бы хорошенько наши силы{104}, то это казалось бы мне неплохим выходом, и в таком случае мы сумели бы двинуться за море». Тогда встал маркиз и сказал: «Сеньоры, на рождество прошлого года я был в Германии, при дворе мессира императора{105}. Там я видел одного молодого человека, брата жены германского императора{106}. Этот молодой человек — сын императора Кирсака{107} из Константинополя, у которого один из его братьев{108} предательски отнял Константинопольскую империю{109}». «Тот, кто смог бы залучить к себе этого молодого человека, — сказал маркиз, — легко бы сумел двинуться в землю Константинопольскую и взять там съестные припасы и прочее, ибо молодой человек является ее законным наследником»{110}.

Теперь мы оставим здесь пилигримов и флот{111} и расскажем вам об этом юноше и императоре Кирсаке, его отце, и об их приключениях. Был в Константинополе император по имени Мануил{112}. Этот император был поистине доблестным человеком и самым богатым из всех христианских государей, которые когда-либо были на свете, и самым щедрым; и никогда не случалось, чтобы кто-нибудь, живший по римскому закону{113}, обращаясь к нему за денежной помощью, уходил без того, чтобы тот не повелел выдать ему 100 марок; так, по крайней мере, как мы слышали, уверяли очевидцы. Этот император очень любил французов и питал к ним большое доверие. И вот случилось однажды, что народ его земли и его советники стали сильно хулить его — а они и раньше не раз хулили его — за то, что он был столь щедр и столь сильно возлюбил французов, и император ответствовал им: «Есть только два существа, которые вправе давать: господь бог и я. Тем не менее, если вы хотите, я вышлю французов и всех тех, исповедующих веру по римскому закону, кто приближен ко мне и пребывает у меня на службе». И греки очень возрадовались и сказали: «Ах, государь, коли вы это сделаете, мы станем вам вернейшими слугами». И император повелел, чтобы все французы покинули империю, и греки были этому весьма рады. Затем император повелел сказать всем французам и остальным, которых он освободил от службы, чтобы они тайно явились к нему для переговоров; так они и поступили. И когда они пришли, император сказал им: «Сеньоры, мой народ не оставляет меня в покое, требуя, чтобы я перестал давать вам что-либо и выгнал бы вас из пределов моей земли; так вот: отправляйтесь-ка вы сейчас все вместе, а я с моими людьми последую за вами, и соберитесь-ка вы все в одном месте», которое он им определил, «и я вам прикажу через моих послов уходить прочь, а вы мне ответите, что не уйдете ни по моему повелению, ни по требованию моих людей: напротив, вы постарайтесь прикинуться, будто собираетесь напасть на меня, и тогда я погляжу, как мой народ поведет себя». Так они и поступили; и когда они удалились, император приказал всем своим людям собраться и пустился их преследовать. И когда подошел к ним близко, то повелел передать им, чтобы они немедленно убирались вон и очистили бы его землю; и те, кто советовали императору выгнать их из его земли, были очень довольны и сказали ему: «Государь, если они не желают немедленно уйти прочь, разрешите нам всех их уничтожить». Император ответил: «Охотно». Когда посланцы императора явились к французам, то с большим высокомерием передали им, как им было поручено, чтобы те незамедлительно убирались прочь. Французы же ответили послам и сказали им, что они не уйдут ни по повелению императора, ни по требованию его людей. Послы вернулись обратно и сообщили, что им ответили французы. Тогда император приказал своим вооружиться и помочь ему изгнать французов; и они все вооружились и выступили против французов. А французы двинулись им навстречу. Когда император увидел, что они подходят к нему и к его людям, чтобы дать им бой, он сказал своим: «Сеньоры, прикиньте-ка, что лучше всего сделать: ведь сейчас вы можете отметить за себя». И когда он им это сказал, греки сильно испугались латинян, которые, как они увидели, приближаются к ним (а дальше латинянами называются все те, кто исповедовал веру по римскому закону), латиняне же сделали вид, будто собираются ударить по ним. Когда греки увидели это, они обратились в бегство и бросили императора. Когда император это увидел, он сказал французам: «Сеньоры, а теперь идите за мной, и я вам дам больше, чем давал когда-либо». Так он привел французов и когда они вернулись, он велел скликать своих и сказал им гак: «Сеньоры, вы можете теперь воочию видеть, кто заслуживает доверия: вы пустились в бегство, тогда как должны были бы мне помочь; и вы оставили меня совсем одного, так что если бы латиняне захотели, они могли бы изрубить меня в куски. Но теперь уж я приказываю, чтобы никто из вас не отваживался и не осмеливался более толковать о моей щедрости или о том, что я возлюбил французов, ибо я в самом деле люблю их и доверяю им больше, чем вам; и я дам им больше, чем давал когда-нибудь прежде». И греки никогда уже больше не отваживались заговаривать об этом и не смели этого делать.

Этот император Мануил имел от своей жены прекрасного сына{114} и порешил про себя женить его на особе знатнейшего рода и, по совету французов, которые были при его дворе, он послал к Филиппу, королю Франции, просить, чтобы тот отдал в жены его сыну свою сестру. И император отправил во Францию своих послов, которые все были весьма знатными людьми{115}; и они поехали в сопровождении пышного кортежа; и никогда не видано было более богатых и благородных людей, чем те, которые отправились с посольством, так что король Франции и его люди сильно изумлялись великолепию свиты послов. Когда послы прибыли к королю, они передали ему то, что император им поручил. И король сказал, что ему надо созвать совет, и когда король созвал совет, то бароны весьма одобрили, чтобы он отослал свою сестру столь знатному и столь богатому человеку, каким был император. Тогда король ответствовал послам, что охотно отошлет свою сестру императору.

Итак, король снарядил весьма пышно свою сестру и отправил ее в Константинополь вместе с послами и множеством своих людей; и они поехали и продвигались мало-помалу вперед, пока не прибыли в Константинополь. Когда они прибыли, то император устроил пышное празднество в честь девицы и было великое веселье для нее и ее людей. В то же самое время, когда император отправлял послов за этой девицей, он послал в другую сторону заморских земель к королеве Феодоре Иерусалимской, которая была ему сестрой{116}, одного из своих родичей, которого очень любил, по имени Андром{117}, с поручением прибыть на коронацию своего сына и празднество по этому случаю. Королева поплыла морем вместе с Андромом, чтобы приехать в Константинополь. Когда они уже были далеко в море, случилось так, что Андром влюбился в королеву, которая была ему двоюродной сестрой, и овладел ею насильно. И когда он это содеял, то не рискнул вернуться в Константинополь, но взял королеву и силой увез ее в Конью{118}, к сарацинам. Там он и остался{119}.

Когда император Мануил узнал о том, как низко Андром поступил с его сестрой, королевой, он был сильно разгневан, но все же не отказался устроить пышное празднество и короновать своего сына и девицу{120}, а немного времени спустя император скончался{121}. Когда предатель Андром прослышал, что император Мануил умер, он отправил послов к его сыну, который стал императором, и умолял его именем бога, чтобы тот простил ему его злодеяние; он сумел уверить императора в том, что это была всего лишь ложь, которую на него возвели, так что император, а он был еще ребенком, простил ему его злодеяние и велел позвать его ко двору. И этот Андром вернулся и вошел в окружение дитяти, и дитя сделало его бальи над всей землей, и он очень возгордился тем, что получил бальяж{122}. А после этого прошло совсем немного времени, как он схватил однажды ночью императора и убил его, а с ним и его мать{123}. Когда он содеял это, то взял два огромных камня, повелел привязать им на шею и затем бросить их в море{124}. Сразу после этого он силою заставил короновать себя императором. Когда Андром был коронован, то повелел незамедлительно схватить всех тех, кто, как ему было ведомо, считал худым делом, что он стал императором, и приказал выколоть им глаза, и замучить их и погубить их лютой смертью. И хватал всех красивых женщин, которых встречал, и насильничал над ними; и взял себе в жены императрицу, которая была сестрой короля Франции{125}. И он совершил столько других великих беззаконий, сколько ни один предатель и ни один убийца никогда не совершали{126}.

Когда он совершил все эти беззакония, он спросил у одного из своих бальи{127}, который помогал ему творигь все эти злодеяния, остался ли еще кто-нибудь, кому не нравится, что он стал императором{128}. И тот ответил ему, что он больше таких не знает, разве что, как говорили, в городе есть три юноши, которые принадлежат к роду, называемому Ангелами, и это знатные люди, но они не богаты, а, наоборот, бедны и не обладают большим могуществом. Когда император услышал об этих трех молодых людях упомянутого рода{129}, он повелел своему бальи, который был очень злым и таким же предателем, как он сам, схватить их и повесить или погубить какой-нибудь другой лютой смертью. Бальи пошел, чтобы схватить этих трех братьев, но схватил только одного, а два других сумели бежать{130}. У того, которого схватили, вырвали глаза, после этого он постригся в монахи. Двое других бежали; и один из них бежал в страну, называемую Валахией{131}. Это был тот, кого звали Кирсак; а другой бежал в Антиохию и был захвачен сарацинами в одном набеге, что совершили христиане{132}. Тот, который бежал в Валахию, был там столь беден, что не мог сам себя прокормить и из-за своей крайней бедности вернулся обратно в Константинополь; и он укрылся в городе в доме одной вдовы{133}. И у него не было никакого имущества, кроме мула и слуги; и этот слуга зарабатывал на жизнь своему господину Кирсаку и себе с помощью мула, перевозя на нем вино и другие товары; в конце концов до императора Андрома, предателя, дошла весть о том, что Кирсак вернулся в город. И тогда он приказал своему бальи, которого ненавидел весь свет за злодеяния, каждодневно совершавшиеся им, схватить этого Кирсака и повесить его. И вот однажды этот бальи оседлал коня и, взяв с собою достаточно людей, поехал к дому доброй дамы, где укрылся Кирсак. Когда он сюда подъехал, то позвал ее, постучав в дверь, и добрая дама вышла и спросила у него с удивлением, что ему надобно, и он велел ей сказать укрывавшемуся у нее в доме, чтобы тот вышел. Добрая дама сказала в ответ: «Ах, сеньор, клянусь богом, там никого нет!». И бальи второй раз велел ей, чтобы она его вывела, а если она не выведет его, то он прикажет взять их обоих. Когда добрая дама услышала это, ее охватил сильный страх перед этим дьяволом, который содеял столько зла; она тотчас вошла в дом, подошла к юноше и сказала ему: «Ах! Прекрасный сеньор Кирсак, вы погибли: вот бальи императора и с ним множество людей, которые явились сыскать вас, чтобы уничтожить, убить!». Молодой человек был сильно встревожен, когда услышал эту весть, и тогда он решил выйти, ибо не было никакого способа избежать встречи с этим бальи. И тут он поступает не иначе, как хватает свой меч, прячет его под своей одеждой, потом выходит к бальи и говорит ему: «Сеньор, что вам угодно?». И тот подло бросает в ответ ему и говорит: «Паршивый негодяй, сейчас тебя вздернут!». Тогда Кирсак видит, что ему надобно вопреки его собственному желанию пойти с ними и что он сумеет, сделав это, отомстить за себя, выбрав кого-нибудь из них; и он подходит как можно ближе к этому бальи, выхватывает свой меч и наносит ему удар по темени, так что целиком разрубает голову до самых зубов{134}.

Когда оруженосцы и люди, которые были с бальи, увидели, что юноша прикончил бальи, они убежали. Когда молодой человек увидел, что они убегают, он схватил коня убитого бальи, и вскочил на него, держа в руке окровавленный меч. И он взял и направился к храму св. Софии{135}. И по дороге он просил снисхождения у народа, теснившегося на улицах и взбаламученного молвой и разговорами о происшедшей стычке, которые слышались повсюду. И юноша говорил людям так: «Сеньоры, ради бога, не убивайте меня, ибо я прикончил дьявола и убийцу, который извлек всяческий позор на жителей этого города и других городов». И когда он подъехал к храму св. Софии, то поднялся на алтарь и обнял крест, ибо хотел спасти свою жизнь{136}. Тогда крики и сумятица в городе сделались весьма велики; и крики разносились везде, так что во всем городе узнали, как Кирсак прикончил этого злодея и этого убийцу. Когда горожане узнали об этом, они сильно возрадовались и помчались к храму св. Софии, чтобы поглядеть на юношу, действовавшего столь отважно. И когда они все собрались там, то начали говорить один другому: «Да, он храбр и отважен, раз совершил столь доблестный поступок». И наконец, греки сказали себе: «Сотворим же доброе дело! Сделаем этого рыцаря императором!». И все они в конце концов согласились в этом друг с другом. Тогда они послали за патриархом, который пребывал в то время поблизости в своем дворце, чтобы он короновал нового императора, которого они избрали. Когда патриарх услышал это, он сказал, что ничего не будет делать, и начал говорить им: «Сеньоры, вы поступаете худо! Угомонитесь! Вы поступаете нехорошо, коль скоро предпринимаете такое дело! Если бы я короновал его, император Андром убил бы меня и изрубил бы на куски!». А греки ответили ему, что, если он не коронует его, они разобьют ему голову; и в конце концов патриарх, уступая силе, а равно и из страха, вышел из своего дворца. Потом он направился к храму, где находился этот Кирсак, одетый в весьма бедное платье и в весьма ветхую одежонку, человек, к которому еще в тот самый день император посылал своего бальи и своих людей схватить и убить его; и вот патриарх облачился в свои священнические одеяния и, хотел он того или нет, короновал его{137}. Когда Кирсак был коронован, новости об этом разошлись повсюду. Так что и Андром проведал и об этом и о том, что тот убил его бальи; и он никак не хотел поверить этому, пока не направил своих соглядатаев. И когда соглядатаи явились туда, то увидели, что это была правда; тогда они тотчас возвратились к императору и сказали ему: «Государь, все это сущая правда»{138}.