Чтение онлайн

– Так ты с пелёнок, что ли, читать уже начал?

– Нет. Как и «все», лет в пять. Только не сказки… В книгах я нашёл ответы, логичные и близкие мне, но они не совпадали с ожиданиями мамы-Ивы. По-моему выходило, что надо было принять себя, а не переделывать. И я не мог понять, почему она говорит, что любит меня любого, и тут же принимается переделывать, не оставляя в покое ни на день. Некая «норма» стала моим кошмаром. Тогда я отдалился, замкнулся, и мне стало хоть чуть спокойней.

Бывало, она не лезла ко мне, но это не долго: пока папа-Милош был дома и строго отстранял её, чтобы дать мне свободу. Тогда она ругалась с ним, говорила, что он мешает советам профессионалов, что так я никогда не смогу нормально общаться даже с ней, не то что пойти в детский сад.

Она так говорила, потому что методы, которые навязали психиатры, однажды сработали. Когда она наклеила на предметы названия, описания и их фразы, как бы адресованные ко мне, я начал спрашивать, что они значат, но она говорила, что нужно выучиться читать и тогда станет ясно. Я выучился и понял, что одеяло «просило», чтоб его заправили, кружка «напоминала» принять таблетки, альбомы «скучали» по краскам. Ну и тому подобные вещи, призванные заставить меня делать то, что «необходимо». Для меня это было насилием. Приходилось подходить и просить помощи, купить книги и прочее, это называлось «контакт», но после я только сильней радовался, что могу наконец побыть один.

А вот недавно (папа-Милош сказал, что это гормоны просыпаются) я захотел узнать, как это: жить, как другие. Вдруг интересно. Почему-то же дети изучают мир в школе, хотя могли бы и дома читать учебники. В теории я также прочитал, что человек – существо социальное и не может достичь счастья в одиночестве.

Я попросил маму-Иву устроить меня в обыкновенный класс, но она отказалась. Сказала, что не хочет меня потерять из-за очередного приступа, что я не готов и не понимаю, о чём прошу. Но я понимаю. Классы для «особенных» мне надоели ещё в детстве, это скорее деградация, а что уровень моего развития даже обгоняет сверстников, если не брать социализацию, – это и тесты подтвердили. Да и она сама раньше мечтала отдать меня в школу. Папа-Милош серьёзно поговорил со мной, а потом предложил Иве дать мне шанс. Но она раскричалась, и мне пришлось убежать в свою комнату. Они долго ругались, а потом папа-Милош уехал на ночную смену и Ива, заплаканная и злая, пришла и сказала, что если я такой смелый, то пусть иду, куда хочу и «посмотрим, через сколько прибежишь обратно». Я обрадовался и ушёл.

– Ночью?! – выпучила глаза Сева.

– Нет. На следующий день, в два пятнадцать. Тогда папа-Милош пришёл с работы, и Ива не поменяла бы при нём решения.

– Умно. И смело.

– Вечером я вернулся домой. Я был горд, что справился, но Ива почему-то снова накричала на меня. Папа-Милош снова заступился: – «Я не понимаю тебя, Ива, – говорил он, – ты же сама молилась, а теперь…» – «Он же хуже щенка, ты что, совсем спятил? Что угодно может случится!» – «Конечно, я за ним смотрел издали: он просто гулял – точнее посидел на бревне до вечера и вернулся». – «А если дворовые мальчишки, а пьяные, а…» – «Надо не запирать его от мира, а подготовить к нему; научить, как себя вести, если что…» – «Врачи говор…» – «Плевать мне на твоих врачей! Это не их сын, им по боку, лишь бы отвязаться общими советами…» – «Я не позволю!» – «Ян решит сам. И если он захочет, то я помогу ему. А ты решила на сыне крест поставить. Будто он пятно позора – прятать его в четырёх стенах! А в нашем парке, ты и сама знаешь, даже местные не любят отдыхать, а ездят за пять километров к большой реке или на холмы…»

Ян словно оказался в том вечере: явно распереживался и стал скрести брюки ногтями. Дальше Сева и сама знала, что он не раз уже ходил «гулять» в свой каменный круг, и поспешила его отвлечь:

– Я всё поняла. Давай теперь я расскажу, а ты, если хочешь, не слушай. (Мальчик замолчал и пытался отдышаться). У меня вот тоже не всё гладко было с детством. Не как у всех: и семья не полная и страна не родная. Короче… – она расположилась поудобнее и, дождавшись, когда пальцы Яврека отпустят бедные помявшиеся брюки, продолжила: – Родилась я в Польше. Детство помню смутно, но мне кажется, что мы с родителями были счастливы. И, если бы не болезнь мамы, то у меня был бы братик или сестрёнка – по крайней мере я помню, как родители спрашивали, кого я больше хочу. Может, потому что мне не хватает семьи, я так привязываюсь к друзьям, что потом тяжело отвыкать. Ну как с подружкой со школы – помнишь я говорила?

Короче, мама… Я её тоже плохо помню, но обычно всплывает картинка, как она сюсюкает меня на руках, а мне так хорошо, так спокойно и тепло. Хотя, наверное, это по рассказам тата – откуда ж мне помнить себя малюткой? Так вот, мама склоняется надо мной и шепчет какую-то добрую сказку, улыбается, как ангел, и будто светится в тусклом свете – а может, это свеча горит на столе… не вижу. Затем к нам подсаживается татуш. Он целует меня в лобик, гладит по головке, обнимает маму и спрашивает, сильно ли я сегодня капризничала. Мама говорит, что котятам полезно немножко покапризничать, и притыкает потуже одеяльце, чтобы мне было ещё теплей и уютней. Эх… – Лиса закатила глаза и сморгала набежавшую слезу. – Вот было бы счастье жить до сих пор вместе, как остальные семьи, зачем так всё получилось?.. Теперь так тяжело…

– Значит, у нас обоих одна беда – мы хотим жить, как другие… – немного грустно сказал Ян.

– Ну да… – вздохнула Сева и продолжила: – Я почти не помню, как мама болела: когда ей становилось хуже, татуш постоянно выпроваживал меня из её комнаты и разрешал побыть с ней всё реже и реже. Я начинала скучать, хотя мама лежала прямо за стеной. Иногда я не слушалась и без разрешения вбегала к ней, но она не слышала и спала такая бледная и с такими синими губами, что становилось жутко. Я начинала плакать, не узнавая ту радостную маму, что всегда светилась, а татуш ругал меня и грозился повесить на дверях замки, если я буду мешать маме отдыхать. Но когда она приходила в себя и принимала лекарства, то преображалась: улыбка снова просыпалась на губах, а щёчки розовели. Я сразу залезала к ней на кровать и принималась галдеть обо всём на свете, а она ласково гладила меня по голове и прижимала к себе. А иногда она думала, что я задремала, и тихонько плакала. От болей, наверное. Я лежала у неё на коленках и видела, как капельки падают на узор халата, на синие веточки с жёлтыми цветами, и тут же впитываются, оставляя тёмные пятна. Эх…

Потом вообще туман. Вижу только, как кругом всё померкло: и обои, и вид за окном, и есть не хотелось, и как-то стало совсем тихо в квартире. Мне уже не хотелось смеяться; татуш, если я к нему не лезла, всегда молчал. Тогда мы перестали говорить друг с другом и отдалились. Плохо без мамы…

Сначала он начал выпивать по выходным. Ему было на всё плевать; даже если я хотела есть, он резко отмахивался – и мне пришлось готовить самой. Варганила что-то простенькое, быстренькое, пока не нашла в маминых вещах старенькую тетрадку с рецептами. Со временем стало получаться, и вкусные ужины вернулись. Мы будто снова ели с мамой, но только она не сидела за столом… Я представляла, что она ещё там, за стенкой, но когда вспоминала правду, то слёзы сами рвались наружу. Не мог сдержаться и татуш.

Он продолжал пить и, чтобы я ему не мешала, как и грозился, на дверях повесил замки – они у нас и сейчас есть, уже в чешской квартире. Похоже, на работе его обязали посетить психолога или что-то в этом роде, он немного переменился, даже собрался взяться за ум, но ненадолго – бутылка оказалась всё-таки сильней. Тогда он решил, может ради меня в том числе, вырвать с корнем прошлые воспоминания: продать квартиру и переехать поближе к родственникам мамы в Чехию, к её двоюродной бабушке. Ни одной маминой фотографии не дал мне взять с собой. Как же я ненавидела его за это, а теперь почти простила. Да и, наверное, так я действительно гораздо меньше плакала.

Ну вот. Хотя поначалу он никак не мог решиться, меня же скоро надо было устраивать в школу, потому, сказал он, если не сейчас, то после уж никогда не получится изменить что-то к лучшему: то да сё будет цеплять и не давать уехать. И мы переехали. С работой он договорился заранее. То ли рекомендации, то ли полицейский он сам по себе отменный, но взяли сразу. Он и в Чехии показал себя хорошо, и я помню, как его быстро повысили и он купил мне огромного леопарда – я с ним долго спала в обнимку, пока татуш его не пропил с приятелями. Но в то время пил он пореже.

По работе так и шёл он в гору, а начальство ему даже поручило поймать какого-то страшного бандита в нашей части города. И вроде как татуш выследил его и уже готов был схватить и упечь в тюрьму, но каким-то не известным мне чудом бандит сорвался и сбежал. Ходили слухи, что скандал на самом деле вышел огромный и лучше Льву самому оставить должность без лишнего шума. «Огромную рыбу упустил Лев, – говорили соседи и знакомые, – теперь несдобровать ему от начальства, позор».

Тата полюбовно уволили. По знакомству ему не раз предлагали разные подработки, но он надолго не задерживался – из-за пьянки, конечно. После всего этого он впал в запой настолько, что и меня переставал узнавать. Это страшно. Даже иногда кажется, что он не проснётся, сердце или печень у него не выдержит – и что тогда мне делать?.. Пропил уже полквартиры, и ничего не изменишь. Закроется на замок и пьёт там днями и ночами. А как начались запои, он стал агрессивным, злым… – да и пусть закрывается в своей задрипанной комнате – всё меньше ругани и вони! Вроде есть у меня отец, а вроде и… хрен его знает. Короче, я по уши в рисе [10] , как у вас тут говорят.