Завтра война
Шрифт:
Все стояли как зачарованные, пока лучшие кавалеристы полка демонстрировали перед нами достоинства своих скакунов. И были не в силах вымолвить ни слова. Разве что Федюнин время от времени бормотал вполголоса «вот это да» и хмурился, хмурился, хмурился…
Даже Переверзев больше не вспоминал свою Настену. Какая уж тут Настена, товарищи…
Нет, у нас на Земле таких лошадей не сыскать.
То есть буденновцы, от которых, как известно, произвели таширцев, в Российской Директории, конечно же, имеются. И в большом количестве. Но даже самые чистокровные, самые знаменитые буденновцы до среднего таширца не дотягивают. Ни, так сказать, по эстетическим критериям, ни по спортивным.
Обидно, да?
Неужели у них в Конкордии трава сочнее и морковка каротиннее? Овес слаще? Воздух чище? Нет, что-то не верится. Так почему же тогда таширцы – самые красивые лошади Галактики?
Но самое обидное, пожалуй, в том, что экспорт таширцев из Конкордии категорически запрещен. Наказание за попытку нарушить этот запрет в Конкордии одно: смерть.
А почему, собственно, нельзя?
Разве это не подло, лишать своих братьев по Великорасе удовольствия прилить кровь этих изабелловых ангелов к крови наших, земных коней, назвать которых иначе как коньками-горбунками у меня не поворачивался язык…
Там, на ипподроме Первого Народного кавалерийского полка, меня впервые посетила странная мысль: а ведь если затеять войну с Конкордией и выиграть ее (а как же иначе?), то можно ведь захватить не только Паркиду с ее огромными заводами по производству люксогена, не только плодородные колонии, но и этих вот золотых лошадей…
Впервые в жизни я подумал о том, что лошади стоят войны. Как какой-нибудь краснокожий с пожелтевших страниц староамериканской истории. Меня эта мысль тогда не шокировала. Сомнений не было: таширцы войны стоят.
Мой затуманенный алчностью взгляд встретился со взглядом контр-адмирала Туровского. Взгляд Туровского, как обычно свинцовый, казалось, стал еще тяжелее от каких-то стратегических дум.
Держу пари, Туровский думал о том же самом! О лошадях, которые стоят войны.
Эх, жаль я не телепат, чтобы узнать это доподлинно…
А что вытворяли кавалеристы! Да они устроили в нашу честь подлинный фейерверк трюков! И вольтижировка (когда лошадь бежит галопом на корде, а всадник вытворяет немыслимые акробатические трюки у нее на спине), и выездка (когда лошадь танцует и вышагивает), и драйвинг (когда соревнуются упряжками)…
Эх, только стой с отвисшей челюстью – и балдей.
А потом нам показывали фильм про Кира Великого, где Первый Народный кавалерийский полк, переодетый в антуражные костюмы, изображал древнюю кавалерию, которая вламывается в строй врагов и приносит персидскому царю победу за победой.
И водили по денникам, в которых было так же чисто, как, например, в моем гостиничном номере и уж наверняка не грязнее, чем в госпитале нашей Академии. Показ сопровождался хвастливыми комментариями вроде «Этот жеребец по имени Турлыг стоит столько же, сколько восемь тонн люксогена!» и традиционными для клонов рассказами о том, как нелегко (хотя и почетно!) быть кавалеристом на службе Родины. Три раза лошадь почисти, шесть раз покорми, плюс четыре часа тренировок в день…
Да уж… Разрыдаться можно, какая нагрузка!
Откровенно говоря, таширцев я был готов чистить раз десять на дню…
А затем, в обществе бравых конкордианских кавалеристов, которые при ближайшем рассмотрении оказались все сплошь пехлеванами (впрочем, можно было и раньше догадаться, глядя на их аристократические, нетрафаретные лица), мы пили кумыс, обедали под открытым небом, шутили и поднимали тосты за дружбу между братьями по Великорасе.
– Иго-го! – вместо тоста сказал Переверзев, когда банкет уже вошел в свою завершающую фазу «Все позволено».
– Иго-го! – поддержали его хором мы с Ваней Терновым, поднимая свои стаканы.
И только Колька Самохвальский оставался трезв среди всеобщего веселья. Со скучающей миной чужака он поглощал поджаренного на вертеле фазана. И смотрел Коля на нас с пехлеванами, второй час подряд смакующих достоинства таширцев, как на буйнопомешанных.
А еще через два дня я наконец обнял мою Иссу.
Мысли путаются, когда я пытаюсь восстановить последовательность событий в то утро.
Помню только, что вначале настырно отпрашивался у Федюнина.
Лепетал, что, мол, невеста приезжает. Совершенно необходимо… По личным обстоятельствам… Хотя бы до следующего утра…
– До утра? Да об этом не может быть и речи! Даже и на полдня проблематично. Вы хоть понимаете, что пропустите, если я дам вам разрешение? А, Пушкин? Экскурсию на образцово-показательную плантацию финиковых пальм! Вот что вы пропустите, – изрек Федюнин, строго глядя на меня исподлобья. – Ведь там нас ждут! А после экскурсии намечается концерт оркестра народных инструментов и самодеятельных хоров Хосрова. Интереснейшее мероприятие! И познавательное… Разве вы не желаете обогатиться духовно?
– Желаю! Очень даже желаю! Я, честное слово, мечтаю попасть на концерт! С детства обожаю музыку! Особенно хоровое пение! И на плантации тоже побывать мечтаю! Только…
– Что – «только»? – На лице Федюнина не дрогнул ни один мускул.
– Только… Вы же сами подписывали мою заявку на нашу с Иссой регистрацию, верно? – с мольбой проблеял я.
Конечно, Федюнин ни на минуту не верил, что сможет уговорить меня отказаться от своей просьбы. Хоть и похож он временами на голодного носорога, а мозгов у него побольше-то будет. Но и каперанга можно понять: дать мне вольную просто так, без всякого психологического давления, он никак не мог.
Ведь все-таки я прибыл на Вэртрагну в составе официальной делегации. То есть нахожусь на службе. И каждый проведенный на тихих улицах столицы клонов день засчитывается мне как часть полноценного учебного процесса в Академии. Освободить меня от посещения идеальной плантации финиковых пальм для Федюнина, с формальной точки зрения, то же самое, что снять меня с занятий!
И потом, если отпустить меня к Иссе, то почему бы не отпустить Самохвальского в Музей Бронетехники, Переверзева – на ипподром, Тернового – в синема на «Эру Людоеда»? Мало ли кому еще куда надо? И что тогда останется от делегации? Кто же тогда будет обогащаться духовно?
«Товарищ каперанг… Пожалуйста!» – попросил я еще раз, одними глазами.
Наконец Федюнин соблаговолил нарушить молчание и произнес:
– Что ж, кадет Пушкин… Ступайте к своей невесте… Но чтобы к началу концерта были как штык!
– К началу концерта?! Но он же в шесть часов начинается! – в отчаянии воскликнул я, быстренько соображая, что на все дела нам с Иссой отводится разнесчастных девять часов!
– Я сказал к началу? – пробормотал Федюнин, симулируя рассеянность. – Оговорился. Приходите к началу третьего отделения… Но не вздумайте опоздать! Помните: после окончания концерта – пресс-конференция. Не явитесь – голову сниму!