Я с детских лет мечтал о сфере горней, Куда мы все свой лук певучий гнем, Там зреет мрак, засеянный огнем, И с каждой ночью светится упорней. Он плавит облака в закатном горне И колосится звонче с каждым днем, Но надоело мне качаться в нем, В земную мякоть я пускаю корни. А там вселенский мрак еще сильней, С огнем он смешан, как в начале дней, И космоса не ведает поныне. И я пою величие миров, Хранящих в глубине свое унынье, И как начальный хаос я суров.
"Я подражаю солнцу золотому..."
Я подражаю солнцу золотому, Я зажигаюсь каждый день строкой, И каждая выходит из другой, И в год их собирается по тому. Возьму я в руку трость, уйду из дому Один, разочарованный, немой, Покроюсь, как плащом, вселенской тьмой И буду звезды собирать в свой омут. Там бесы будут весело дремать, Баюкать не устану их, как мать, Чтобы не вырвались толпой из плена. Не подыму я к небу гордых век, Я острый подбородок на колено, Как Мефистофель, положу навек.
"Повылезли поганки в изобильи..."
Повылезли поганки в изобильи, Краснеют мухоморы под ногой, Мы подошли с тобой к поре другой, Но мы веселых дней не позабыли. Они блестят вдали сквозь пепел пыли, Покрывшей их пушистой сединой, Дневная мгла клубится надо мной, И свет ночной ловлю я, словно филин. Кровавою листвой своей сочась, Планета погружается сейчас В пучину гиблых звезд, в их мертвый улей. И умирают все земные сны, И падают мечты, что в высь взглянули Из розовой подземной глубины.
"Как паутиной, пленом гороскопным..."
Как паутиной, пленом гороскопным Опутали мы купол голубой, Работаем над темною судьбой, Находим смысл приснившимся нам копнам. Ты, ниспославший мудрости потоп нам, Ты ниспошли нам неустанный бой, Мы весело глумимся над тобой, И юностью, и сердцем расторопным. Как золотые тяжкие плоды, Мы зреем не одну весну и лето И ждем, как казни, медленной страды. И смерть торжественней, чем жизнь, воспета, И дня морозней ночь раскалена, И больше солнца красная луна.
"Ликуют люди, шелестят: осанна..."
Ликуют люди, шелестят: осанна. Один, один я зубы крепко сжал, Я спрятал свой рубиновый кинжал В ножнах жемчужных, белых несказанно. О, для меня нет божеского сана! Мой взор огромный так огромно мал, Что бабочку я черную поймал И ночь в ее крылах нашел нежданно. Я знаю, завтра закричат: распни, – И дико будут ползать пред Пилатом За то, что люди – люди искони. И мир – нестойкого металла атом В иной вселенной, где мильонократ Жесточе тем же крикам кто-то рад.
"На таинствах, где слышатся: критерий..."
На таинствах, где слышатся: критерий И линия, и плоскость, и развал, – Я сиживал ночами и зевал До медной боли золотых артерий. Рабы напрасно раскрывали двери, Неблаговонен был священный зал. Я никакой молитвы не сказал, Я задыхался в каменном безверьи. Уже рассвет кровавый над Москвой Вставал, огромный как топор Малюты. Я нес домой весь ужас вековой, Весь бред монастырей и трепет лютый. И, хрипло проклиная луч дневной, Созвездья вздрагивали надо мной.
"Беда, я беспощадно плодовит..."
Беда, я беспощадно плодовит, Решила муза все побить рекорды. И каждый вечер новые аккорды, И новыми венками я повит. Гляжу на звезды, принимаю вид Окаменелый, вдохновенно гордый. Я провожу диаметры и хорды Чрез круг времен, от нас до пирамид. И воскресает песнь из пепла страсти, Вытаскивает из могил веков Сокровища бесчисленных династий. И я вхожу в торжественный альков, Где возлежит владычица Египта, И я беру ее, чтоб вмиг погиб там.
"Он судия и праведный, и строгий..."
Он судия и праведный, и строгий, Костлявые весы его скелет. Он точно взвесил за мильоны лет Вселенную и пыль ее дороги. И нам покорен вечер лунорогий, Который нами больше дня воспет, О, тот, кто грез возница, кто поэт, Холодные лучи как вожжи трогай. Строкой посеребренною взмахни, Узнай хоть раз и млечные ухабы, И в млечном дыме звездные огни. Пора твоя как ни была плоха бы, Куда планета бы ни забрела, Всегда свежа и необъятна мгла.
"И океан, не знающий покоя..."
И океан, не знающий покоя, Бурлит в своих угрюмых берегах. Его косматых крыльев тяжек взмах, Их опускание тяжеле вдвое. И не взлететь в пространство мировое, Не оторвать подводных черепах От мрака дна, что смертию пропах, И не смириться, волны успокоя. Так песня зарождается в груди, Кричит в ночи, но крепких строк оковы Кует жестокий мастер взаперти. Звездится ль купол темно-васильковый, Иль колосится день, клоня закат, – Ни океан, ни песня не молчат.
"Я в царствование Аменготепа..."
Я в царствование Аменготепа Ласкал рабынь и говорил грубей, Меня хранит священный скарабей Бессмертием таинственного склепа. Над сводом каменным гремят свирепо Тяжелые колеса диких дней, Я с вечностью лежу, мне сладко с ней, И саркофага не дрожит закрепа. Меня поили пальмовым вином И в саване возили кружевном На пышной погребальной колеснице. И, чтоб в земле я никогда не сгнил, В пустыне той, которая мне снится, Мной трижды пресекали желтый Нил.
"Киргизский бог с отвислым животом..."
Федору Жицу
Киргизский бог с отвислым животом Хохочет на столе передо мною, Медь крепкой лысины блестит от зною, И сытый лик гремит огромным ртом. А на столе раскрыт старинный том, Страница желтая, горбясь горою, Мне шепчет быль... До ночи не закрою Голодных глаз в раздумьи золотом. Грядущего, я вижу, нож летучий Вонзается в откормленные тучи, И кровью жертвенной бежит гроза. Страница шепчет: из сырой земли мы И в землю отойдем... И мне в глаза Хохочет громче лик неумолимый.