Влюблен я в рифмы-самородки. Они рождаются, как гром. На миг счастливый, миг короткий Слова раздуют сапогом. И рассмеется, и потухнет В тот самый миг, когда был смех, А там, за нашей звонкой кухней, Как чаю, ждут каких-то вех. В снегах зубов родятся речи, Ругают повара, как пса. А он на кухне человечьей Зевает в синь, на небеса…
288
Артисты вежливый народ, В особенности трезв когда. Улыбкой крепко жмурят рот, И в нем не пламя, в нем вода. Но и, как всяческий народ, Артисты погулять не прочь. И где-нибудь, как дождь, идет Кутеж их в золотую ночь. Не от зарниц ли за окном Их ночь хмельная золота? О, мне знакома ночка та, Мне каждый миг ее знаком.
289
Дам я вам святую волю, В шалаше заката дам. Никому я не позволю Вспоминать тебя, Адам. Сгинь навек и не явися Ты на землю никогда. Пусть опять покроет выси Непокорная вода. Мир тюремщик был и топал Пену волн и звезд ногой. От последнего потопа Не сбежит последний Ной.
290
Шесть раз… и смолк, и слава богу. И память вечная тому, Кто света проложил дорогу И живчиками звезд во тьму. И в золотой ее утробе Зашевелилися миры. Но зрелый час еще не пробил, Еще их маятник не взрыл. И вьются лунные планеты И мертвых солнц разносят след, Волной эфира след воспетый, Душою, полною комет.
291
И вечер был, и ночь была, И утро было, день шестой. Тянулась розовая мгла, Творца дразнила наготой. И огонек из-под земли Наружу выглянул… прыжок, И травы, что в раю цвели, Он синим языком обжег. И в мире вспыхнул новый мир И крикнул деду своему: Возьми назад свой рай, возьми, А я, – пахать земную тьму. Туда, на вечные костры, В цепях созвездий, на закат. Как самку, землю ангел рыл, И там воронкой вырыт ад.
292
Опять златое оперенье У веточек в лесу гнилом, И яхту солнца снова кренит Волны лазоревой излом. Дым стаи тянется крикливо, Везут назад веселый гам. К утесам южного залива, К зеленым вечно берегам. Что будем делать мы с тобою, Куда с тобой грустить уйду? Метели воины завоют У нас под окнами в саду. У них лучей полны колчаны, Синеют лихо башлыки, И вечер, славой их венчанный, Из грусти, сини и тоски.
293
Что за счастье, что за притча, – Не ненастье, а гроза. На лице тревога птичья, Пасти синие – глаза. Кто-то молотом, серпами В золотых висках звенит, Как колосья, вяжет память Ночи злачные и дни. Молотит и в миги мелет, Звезды на заре печет… Это мучает похмельем Ангельский творенья черт.
294
Ночь сквозную напролет Звезд радение идет. Свищут, хлыщут, счастья ищут. Машут, пляшут, небо пашут. В парке синем в эту ночь С чьим-то сыном чья-то дочь. Громче шепчет, нежит крепче. Жмется ближе, плечи лижет. А она, как жемчуг, смех. Смех хмельней и звонче всех, Всех мелодий, что заводит Час вечерний в той таверне. Ночь длинна, как млечный путь. И до утра как-нибудь Он владеет, он радеет, Льется весь он в кладезь песен.
295
Как серебро, протяжный вызвон. Луна тарелкой со стола. И знаком звездным евнух вызван, И без одежды ночь вошла. И белой молнией на ложе. Властитель Ксеркс не любит ждать. И губы пьет, и плечи гложет, И там, где поцелуй, звезда. И до зари он будет рыться, До поту с царственного лба. А утром: «Как тебя, царица?» И так: «Эсфирь, твоя раба».
296
И век двадцатый будет то же, Что век шестнадцатый сейчас. Убьют последнего на ложе, Последней яростью сочась. И скажут: ну и были ночи, А дни какие были там, Зарею мазал люд рабочий Свиные морды господам. Вот этот замок был последний. Здесь гости в праздничные дни Душили горничных в передней, А ночью залезали к ним. А вот папирус. Он заплатан, За то, что бегали стократ, Пока подписывал за плату На мышь похожий бюрократ.
297
Вы слышите, как часто дышит, Как пышет тишина в ушах. Но есть у тишины повыше, Иная, пышная душа, Вцепились в звезды руки-клещи, Ворочают, и винт певуч, И молний клавишами блещут Лиловые рояли туч. И проволокой черной воет И ржет столбами телеграф, И сталью звонкой за живое Берет косарь безмолвье трав. И в желтый плащ встает одетый С горбатой пушкой дня восток. И режут месяцем поэты Колосья каменные строк.