Он воскрешал поверженную тьму. День шел с грозой, с ее мгновенной ланью, И прежде чем вести ее к закланью, Зари поцеловал он бахрому. И в голубом густеющем дыму Спускалась ночь, и многозвездной данью Склонялось небо, чуждое страданью, Не отвечающее никому. И он воспел ее бессмертным звоном В аду самосожжения зловонном. Как стало жутко даже самому, Как обезумевший огонь запрыгал! Но он благословил безумье мига, И воскрешенье удалось ему.
XI
И воскрешенье удалось ему. Одно движение руки и глаза, И вновь восстал не только старый Лазарь, Глухой и равнодушный ко всему, Но все, что умирали в том дому И в той стране смоковницы и вяза, И во вселенной той, с которой связан Он, ведомый неведомо кому. До сей поры молчит апокалипсис, Что все миры в клубок кровавый слиплись, Как в солнце прокаженное одно, И в гневе крикнул он: пойду к ослам я, Им дам ячмень… И выпрыгнул в окно, И догорало солнечное пламя.
XII
И догорало солнечное пламя, И, охлаждаясь, жидкий день густел, Он леденел, и стаи звездных тел Садились и лились колоколами. И снилась мне прекрасная Суламифь С глазами, полными лучистых стрел, И я напрасной завистью горел К владыке над прекрасными телами. Сто сорок было их и без числа Рабынь, купавших долго их тела Маслами ароматными Сарона. И были все лишь рощею теней Одной, и плыли львы златые трона, И вечер плыл, и ночь, и звезды в ней.
XIII
И вечер плыл, и ночь, и звезды в ней Окошками кают далеких плыли. Корабль вселенной мчался в пенном мыле, Как конь храпел и рвался всё вольней. И ветер изумрудных гор морей Качал его, и бурь земных унылей Рыдал, и завывал в глухом бессильи Разбить корабль убийц и бунтарей. И я на палубе чугун перила Согрел, и ночь со мною говорила Блудливою волной своих огней. И сын реки длиннейшей в мире этом Стал кормчим в эту ночь, а я поэтом, Как в первый день, так до последних дней.
XIV
Как в первый день, так до последних дней Кричу я песню боли человечьей, Зрачки мои качаются, как свечи, И крик заливистей и всё больней. Но с каждым веком сердце тяжелей, Свинец сонливости от боли лечит. Я над гекзаметром сгибаю плечи, И замертво я падаю, Орфей. Не оттого ли волны наших строчек Теперь куда печальней и короче, И вдохновение не оттого ль С мгновением срифмовано невинно? О тот, кто сотворил огонь и боль!.. То Мефистофель шпагою змеиной.
XV
То Мефистофель шпагою змеиной Смеялся над господней головой, Когда над гладью розовою глины Она разглядывала образ свой. И тень зеленая змеею длинной Перекрестила купол мировой, И, как иного здания руины, Земля покрылась тусклою травой. То демон синими зевал крылами. Он воскрешал поверженную тьму, И воскрешенье удалось ему. И догорало солнечное пламя, И вечер плыл, и ночь, и звезды в ней, Как в первый день, так до последних дней.
ПРОМЕТЕЙ
I
Я к розовой скале давно прикручен Разгневанным огромным палачом, И молния над скованным плечом Ветвится пламенем своих излучин. Очарованья золотом летучим Наполнена вселенная – мой дом, И отдаленного творенья гром Уже ступает медленно по тучам. О, здравствуй, песнь, моею гостьей будь, Ты расскажи мне про лучистый путь, Которым во вселенную пришла ты. Чтоб холодом священным я продрог, Ты встрепени хрустальные палаты Окаменелыми цепями строк.
II
Окаменелыми цепями строк Опутали века живую душу, Умножу я тоску и то разрушу, Что как струю дробило мой клинок. Крылами обрасту от рук до ног, Катушками зрачков измерю сушу, Метель я буду мчать по Гиндукушу И петь блуждающему без дорог. О, Азия, ты шкурою косматой Распластана с востока до заката. Был древний зверь так зноен и широк, Что под ногами чувствую поныне Шерсть пламенную, как песок пустыни, Я вырваться хочу, но дремлет рок.
III
Я вырваться хочу, но дремлет рок, Тяжелой тишиной легла дремота, И тканью голубых теней обмотан, Как мумия, наш высохший мирок. Быть может, встать давно пора, и в рог Эфирно протрубил эфирный кто-то, Но мы не слышали, молчат ворота И медный страж зари как прежде строг. Над нами крышкой саркофага вечер, Гнилушками лазурный кедр просвечен, Мы разлагаемся, ползем на нет Под пирамидою вселенной жгучей, Под кучей солнц и каменных планет, И непробудны кварцевые кручи.
IV
И непробудны кварцевые кручи, И облака не шевелясь горят, Огнем пытают их, и пыток ряд Они выносят с гордостью тягучей. В дыму закат палачествует круче, Свершает свой палаческий обряд. И красками казненных я объят, Как Леонардо, Рубенс и Каруччи. Я в роще умирающих лучей, Палящих напоследок горячей, Ловлю гримасы их, сгребаю в кучи Их пепел золотой, их блеск ночной, И снова звездный трепет надо мной И коршун вдохновения могучий.
V
И коршун вдохновения могучий Крылом холодным не закроет вас, Везде, везде пожары ваших глаз, Чья синь в волнах и смех на берегу чей. Я проклинаю час тот неминучий, Когда передо мной в последний раз, Как розовый фарфор восточных ваз, Раскроется гарем моих созвучий. Ночами длинными я их ласкал. Ах, был я ненасытен, как шакал, Я плавал средь их стаи лебединой. Теперь во мне их красный бродит сок Кусками золота, но ржавой льдиной Рвет печень мне и золотой кусок.