Мороз проворный вдохновенья По грубым жилам пробежал, И легких строк тяжеле звенья, И пухнет яд словесных жал. И тишина исходит речью, Я слышу крик орлиных скал, В мою тревогу человечью Звериный светится оскал. Мелькают молниями лани, Растет стихий веселый шквал, И дуют ветры вспоминаний Из всех миров, где я блуждал.
"Восковые льды заката..."
Восковые льды заката Мой притягивают челн. И я плыву, как плыл когда-то, За светлым медом звездных пчел. Так в Колхиду аргонавты Плыли в греческих умах. Ах, сладко знать, как величав ты, Весла мифического взмах. Мир пройдет и млечным мифом Станет солнечный наш путь, Но нам, как грекам или скифам, Дивиться будет кто-нибудь.
"Стыда не ведает овечья шерсть..."
Стыда не ведает овечья шерсть, Лишь восковая кожа человечья Еще хранит багряный след увечья От первых дней, которых было шесть. И трепетных растений странный сон Еще не кончился со дня второго, Когда ревело гордо и сурово Господне слово с ветром в унисон. И сонным шелестом зеленых век, И смуглыми упругими стволами Мне шепчет шевелящееся пламя, Что из деревьев вышел человек. И оттого кладет яйцо змея У их корней, в листве их прошлогодней, И я, к лучу поднявшийся сегодня, Кричу, что вся вселенная моя. И мысль ветвится в злую высоту, И в землю добрую змеится корень, И кровь стремится весело, и вскоре Я мудрость золотую обрету.
"Мы в девственном лесу развалин..."
Мы в девственном лесу развалин. Бездарен мертвый соловей. В безмолвном мире гениален Трудолюбивый муравей. И рубят мудрые деревья, Из трупов бревен – теплый кров. И дремлет кладбищем деревня В тринадцать склепов иль дворов. И поезд в город-крематорий Вползает. Медный гром – труба. Горят искусственные зори, И в прах картонные гроба. Тупые как года минуты, Бездарны солнце и луна, Как Близнецы глаза раздуты, И ад машинный – тишина. О, ты, поющий в кипарисах Наивный ветер, проходи. Размокший порох снова высох, И красный зверь кричит в груди.
"О, ночь могучая вселенной..."
О, ночь могучая вселенной, О, черная моя тоска, – Я слышу, как в разлуке пленной Перекликаются века. Седой метелью бездорожья Мой день веселый заклеймен, И затерялась поступь божья В сугробах зыблемых времен. И песня падает и воет. Как ведьма, тощая луна. Растет смятенье мировое, И тайна тайн сотрясена. Куда, зачем, откуда, где мы?.. Явись, певучий новый свет. До дна пучину всю поэмы Не в силах вычерпать поэт.
"Я прохожу сквозь дым и хаос..."
Я прохожу сквозь дым и хаос, И нерожденные миры Шумят, в утробе колыхаясь Еще неведомой поры. И время тут еще владыка И звеньями веков звенит, И завывает воздух дико, И рассыпается гранит. И воды буйствуют и снова Жемчужно-нежным бьют челом, И в зелени угла лесного Как паутина бурелом. И ребра мамонтов белеют В страницах ледяных земли. И август кровенит аллею, Где мы с тобою тихо шли. И падает во мгле лиловой Испепеленная звезда, И о былом тоскует слово, Поет во мне как никогда. И я, мечты свои пасущий, В грядущее свирель воткну. Там странный мир, еще не сущий, Кричит в космическом плену.
"И солнце черное не ново..."
И солнце черное не ново, И роза черная давно. Впервые сказано, и снова Поэтами повторено. О, как найти эпитет редкий! Все разобрали мастера. Остались нам одни объедки От их пытливого пера. Но будь смелее, будь пытливей, Ступай нехоженой тропой. Как гибель Карфагена Ливий, Покоем прошлое воспой.
"И был туман и круглый сумрак сплошь..."
И был туман и круглый сумрак сплошь, И свет, как слово, медленно возник, И с криком, как мучительная ложь, Лучей расцвел таинственный тростник. И солнц плоды повисли в небеса, Чтоб день их семенами был воспет, И млечная покрыла их роса, И вылупились луны из планет. И под холодной лунной красотой Ушел в берлогу лютый океан И бурю стал сосать в берлоге той, Качая материк пустынных стран. И ополчился жизнью материк, И в латы льдов, и в трепет трав и крыл, И в плач горилл, и в человечий крик Он плоть тысячелетнюю укрыл. И гор снегами засмеялся он. И сердце всё запомнило мое И съежилось, чтоб видеть новый сон. Так буйствует прекрасно бытие.
"Распластано зеленое болото..."
Распластано зеленое болото, Как допотопной бабочки крыло. Где пудра пестрая и позолота? Их по лазури время разнесло. Лишь вечером, когда в болотной яме Лягушек обезьянья молодежь Поет простуженными соловьями, Ты прежних звезд сиянье там найдешь. И тощих сосен ряд во мгле лиловой Как стая черных страусов вдали, И облаком багряным бродит слово Над ледяным молчанием земли.
"Я никаких не делаю орудий..."
Я никаких не делаю орудий, Я, может быть, еще не человек, И копошатся руки в звездной груде, И в древний вечер мой заброшен век. И как хвощи коленчатые строфы Шумят, отягощенные листвой. И ждут глаза косматой катастрофы, И я как жертву поднял череп свой. И слышу я походку черепашью, То недогадливые ледники Планету развороченную пашут И гибнут в лапах огненной реки. И трупами преступного потопа Покрыт просторный эшафот земли, И Азия и тонкая Европа Обглоданные руки вознесли. И острова пустыми черепами Раскинули по трепетным волнам На вечную немолкнущую память Тайфунам, звездам и поющим, нам.
"Снится мне природы лоно..."
Снится мне природы лоно В голубом дыму луны, Блеск холодный небосклона, Смутный голос тишины. На краю глухой поляны Дремлет дом горбатый твой. Глаз единственный стеклянный Темной блещет синевой. Я не знаю места глуше, Тише мест не видел я, – Не слыхать даже лягушек, Где уж там до соловья. Сосны стройные не воют, Стоя спят, скрипят едва. Их воспитанная хвоя Не болтлива как листва. В то роскошное молчанье В лунном песенном бреду С ядом звездных стрел в колчане За тобою я уйду.