Ценят нас за нашу пену, За кривой кровавый рот, За ветвящуюся вену, Из которой сок течет. Нас на желтую арену Выгнал жаждущий народ. Тяжелы немые гири, – То столетья да миры, Что висят на тонкой лире С незапамятной поры. На веселый пир валькирий Мы несем их как дары. Плеск взлетающих ладоней Иль безмолвный знак: добей. Это смех потусторонний Над земным огнем скорбей. Это в розовой короне И патриций, и плебей. И в тот час, как придут наши На последний пир и суд, Будет мир сильней и краше, Будет мрак прозрачно-крут. Облака закатной чашей Никого не обнесут.
"Как части машин в знаменитом Детройте..."
Как части машин в знаменитом Детройте, Вселенная плавно и точно течет, – Вы Форда, поэты, читайте и стройте И знайте секундам размеренным счет. Старинные танцы танцуйте почаще, Чтоб мышцы запомнили прочный размер, Как тот, что качался над кедровой чащей, Когда по ней шел полупьяный Гомер. Чтоб слово текло как веселый конвейер, Несущий трудящимся звезды колес, Чтоб слово дышало как розовый веер И холодом свежим на кожу лилось.
5/февр. 1927
"Никто ничего не понимает..."
Никто ничего не понимает. Как череп живого барана, Горячую землю ломают Под грубую бурю барабана. Под круглые звуки барабаньи Огонь раздувают народы, Готовят багряные бани Во имя голубое свободы. Поэты притихли, пригорюнясь, Не буйствуют гневом да бранью, Зовут невозвратную юность, Пощипливают жилу баранью. Вы, кроткие жены Аполлона, В хитоны закутайтесь туже, – Пустеет высокое лоно Под стрелами неслыханной стужи.
4/4 1927
"Напрасно ты вдыхаешь бытие..."
Напрасно ты вдыхаешь бытие В поэму гениальную вселенной. Не признают тебя, творец надменный, Оспаривают авторство твое. Созвездий золотые шестерни Работают, и движутся планеты, И человечьи руки их воздеты, Ладони шевелятся, как огни. Хватают время руки человечьи, Ломают голубую пустоту, В орбитах костяных косятся свечи Под ветром, что целует на лету. Под ветром, что поет, не иссякая, Глубокую поэму бытия, И я ломаю ночь земного края, Как парус белый расправляюсь я. И в черный час, когда я онемею И поневоле будешь признан ты, – Я упаду с поэмою твоею В прожорливое пламя пустоты.
"Был порох выдуман, и спрятан в погребах..."
Был порох выдуман, и спрятан в погребах Пудами мертвыми родитель ураганный. Так музыку свою в угрюмые органы Когда-то заключил великолепный Бах. Был найден наконец таинственный металл, Что жег алхимика прокопченную лампу. Лучи энергии чтоб он не разметал, Был похоронен он в гробах свинцовых ампул. Так складываю я в строительном аду Живые кирпичи… Как ибсеновский Сольнес, Воспоминаньями я в тихий час наполнюсь И в мертвой юности возмездие найду.
"Арканом строк пленить планету..."
А.Б.
Арканом строк пленить планету, Надламывать материки, Древней которых в мире нету, Резцами рыщущей руки. Европу, полную врагами, Юродствующую мечом, Боднуть азийскими рогами, Емелькой вспыхнуть Пугачом. Лучистых крыльев распростертье Обнять как ночь, как сон, как смерть. Могучее безмолвье смерти Уметь над жизнью распростерть.
10/ноябрь 1926
К БОГУ
…И любят боги пастухов
И земледельцев презирают.
Песнь о хаосе
Над этим рокотом кипучим Неунимающихся вод Мы лабиринты слуха пучим, Поэт, убийца, скотовод. Не верим розовому раю Твоих смердящих потрохов. И любят боги пастухов И земледельцев презирают. Клейменный ярким ярлыком, Я в землю Нод ушел в изгнанье… Где брат твой, Каин, – мне заране Твой хриплый баритон знаком. Закон диктуешь ты рабу, А я светил сдвигаю диски. Как древний бриллиант индийский, Горит клеймо на темном лбу.
"То хлопушка Люцифера..."
То хлопушка Люцифера, – Над землей горит века Опрокинутая сфера Голубого колпака. Светит розовое тело Золотого фитиля, То не солнце – заблестела Обнаженная земля. Сладкой страстью пахнет глина, Терпкой музыкой труда. В грудь утеса-исполина Бьет кудрявая вода. Бородой жемчужной блещет, Леонардо бородой, И до звезд угрюмо плещет Океана зверь седой. От Гренландии до Явы Он разъял свои клыки, Тушей рваной и дырявой Разлеглись материки. Запеклись цветною кровью Племена вокруг их жил. Нет конца средневековью, – Воет мастер-старожил. Помнит он погоды мира, Нрав стихий ему знаком. Знать, недаром пот, как мирра, Над крутым его виском. В полотно уходит масло, И цветут гримасы рож, Чтоб в столетьях не погасла Лепестковая их дрожь. Чтоб смеялись мышцы те же В потемневшей глубине, Чтоб язык живой и свежий Шевелился там на дне.
14/II 1927
"Грязью ругани облитый..."
Грязью ругани облитый, Я горю еще пестрей, Парус пламенный морей. Людям любы только плиты Гробовых богатырей. А живому, молодому Холод славы да хула, Ранний звон в колокола, Да тому проклятье дому, Где беда нас родила. На печи сидели сиднем, Коротали мы тогда В Карачарове года. Долго зрела в мраке синем Наша тяжкая звезда. Мы встряхнулись в час веселый Столкновения стихий. Смерть костлявую сохи На все муромские сёла Прославляли петухи. Мы проснулись в час великий. Поле. Столб. Дороги две. Конь, как вкопанный, в траве. Напророчили калики Гибель вражьей голове.
12/III 1927
"Вы не стучите в мастерскую..."
Вы не стучите в мастерскую, Для вас я не открою дверь, За дверью этой я ликую, Как изумленный первый зверь. Я утаил от вас под кожей Тот первый розовый мороз, Что веял от десницы божьей В недобрый час его угроз. Я мыслю музыкой, соблазном, Поющим мне издалека, И я в блаженстве непролазном, Звезду грызет моя рука. Я трачу годы на камею, На тихий свет глубоких глаз. Я вольный мастер, быть им смею И презираю ваш заказ.
"Не возродитель я идиллий..."
Не возродитель я идиллий, Не прославляю Моссельпром, – Иные помыслы водили Моим пылающим пером. Я видел: звезд веселых радий Раздроблен в мраморе небес, А на земле, как на эстраде, Бесился вечно-юный бес. Он говорил, что время – ветер, Который весел, пьян и зол… И был красней всего на свете Его краснеющий камзол. Он говорил, что ветер – время, Поющее во всех кустах… И леденил мне лоб и темя Планеты оковавший страх. И я услышал звон великий Веков, кишащих тьмой племен, И вспыхнули мгновенно лики Давно померкнувших времен. Еще не кончен интермедий Парад, и занавес не взвит, Но слышен мощный голос меди В твоем бряцании, пиит.