Образ дикий и колючий, Было время, призывал Я тебя на каждый случай, На покой, на карнавал. Дни высоко проходили В масках из папье-маше. Львиный был и крокодилий, Рев и рык стоял в душе. А созвездий пирамиды, Что глядели в темноту, Круглый мрамор Артемиды, Озарявший высоту. Небо, небо – незабудка, Ты цветешь над головой. Солнце светит без рассудка, В яром свете слышу вой.
16/II 1927
ЛЮБОВЬ
Слова, слова, слова… Кладбище Нешевелящихся слогов, Их на бумагу кинул нищий С ума сошедший богослов. Средь них одно нашел я слово, Как гроб царевны молодой В гробнице трепета былого Под африканскою звездой. И я раскрыл его, и ужас Мне душу вдруг оледенил, Сухая мумия, напружась, Восстала и сказала: «Нил, Дарящий жизнь богам и людям, Омой мой храм, дворец готовь, Я вновь живу…» Мы не забудем То слово, слово то: любовь.
10/июля 1926
"Узоры пьяные парчи..."
Ф.С.
Узоры пьяные парчи В твоих зрачках узрит невеста. Таких встречала я в ночи В трущобах сумрачных Триеста. И в знойной солнечной пыли На узких улицах Каира Такие бронзовые шли За белым рубищем факира. Что делать нам в Крыму с тобой, Где скука, бред и автобусы. Не красный трепет – голубой Таят коралловые бусы. И в тишине вечеровой, Когда мы трепетны и близки, Я чую гул веселый твой, Восстанье музыки фаллийской.
"Целоваться, в самом деле..."
Целоваться, в самом деле, У тебя учиться надо. Ты моя была в отеле С чудным именем: Гренада. Я целуюсь очень громко, – Вот беда моя сыздетства, Соловьиного потомка Соловьиное наследство. Помню дым луны фарфорный, Синих звезд не забываю, Твой зрачок пустой и черный, Белизна твоя без краю. Помню, помню пальчик каждый, Каждый волос твой целую. Кто любил тебя однажды, Не полюбит тот другую.
3/III 1927
"Мчался я, как в поле брани..."
<Ю.И.>
Мчался я, как в поле брани Молодой Наполеон. Жаждал я завоеваний, Был я дымом опален. Адъютантом был мне ветер, Конь железный подо мной Вкруг дома в багровом свете Разрывал, как вражий строй. Я хотел побыть с тобою В золотой последний час. Как трофей горячий с бою, Я увез тебя, лучась. Помню всё… Как, уезжая, Ты была еще бледна… Я люблю тебя, чужая Многогрешная жена.
Над бездною моря один я стоял. Покинул я мир и о нем не мечтал, О мире кровавом, объятом борьбою. Над синею бездной один я стоял. Как старому другу, внимал я прибою. Безумный… Он жил между идолов скал, Он плакал, смеялся, он сказку шептал. Где пьяные плечи ныряют наяд, Где пламенем белым их пальцы летят, Утес там когда-то чернел одиноко. Косматою думою был он объят. Как замок забытый, молчал он глубоко, И волны, бывало, целуют его, А он всё молчит, не узнав ничего. Однажды, как знамя победы, на нем Блеснула красавица, вся в голубом. На солнце, на тучки она посмотрела, Потом второпях огляделась кругом, И в бездну веселую кинулась смело, И тайну свою далеко унесла От скучного мира страданья и зла. И волны мятежные с разных сторон К утесу безмолвному шли на поклон, Пернатые пели ему на привале, Склонялся пред ним золотой небосклон, И смуглые бури его целовали, Но девичью тайну никто не узнал, Утес равнодушный, как прежде, молчал. И бездна вскипела и гневной волной Разбило на скалы утес роковой. Но девичью тайну волна не открыла… С тех пор не смолкает безумный прибой, С тех пор всё растет его буйная сила, И если он к тайне ключа не найдет, То берег он весь, как утес, разнесет.
* Впервые: Жизнь и творчество русской молодежи. 1918. № 8–9, нояб. С. 6, под загл. «Тайна»; подпись: Г. Ширмант.
1916 г.
ЛЕГКОМЫСЛЕННЫЕ СТРОКИ
"Друг далекий, друг мой близкий..."
Друг далекий, друг мой близкий, – Трон поэзии российской Стал свободен… Царь последний Сам повесился намедни. Только знает мозг Аллаха, Кто наследует по праву Мех соболий Мономаха Да завистливую славу. Ох, и звать меня Григорий, А другой зовет и Гришкой, – Нам, Отрепьевым, и море По лодыжки, мы с отрыжкой. Много выпили мы браги Для веселья, для отваги. Есть и сил у нас излишек Для ночей с Мариной Мнишек. Был еще один Григорий. Ох, и вспахивал он бодро На пуховом косогоре Белой Вырубовой бедра. Гей вы, россы, берегитесь, Кто пешком да кто в карете. Новый вам явился витязь, – Это мы, Григорий Третий.
НАДПИСЬ
Палить из пушек надо, друже, Чтоб нас услышали теперь. Книжонка – слабое оружье, – Пугать им уток да тетерь. И даже этот «Череп» зверя Не прошибет их черепов. Они в клопах живут и верят Они в бессмертие клопов. У них в углах квадратных комнат Веселый свист проворных крыс. Из них никто, никто не вспомнит, О чем печален кипарис. О чем поет у скал Сухума Вольнолюбивая волна, Какая злая бродит дума В косматом сумраке вина. Лишь полоумные поэты, Как я, как ты, как ты, как я, Студеным трепетом одеты И рвутся в знойные края.
17/августа 1926
"Я где-то вычитал, что будто..."
Я где-то вычитал, что будто У бывших мраморных богов Нога была крылом обута И был язык, как гром, суров. Ты кем откопан, окаянный, Нас принуждающий хромать? Кругом поэты-грубияны, Склоняющие слово: мать. Совсем не презирают прозы, Так ею пьянствуют всегда, Когда висят над миром грозы И шире катятся года. За то, что много бурелому Непроходимого кругом, Скребут по дереву сырому И деревянным сапогом.
БРАТЬЯМ ГОВЕЮЩИМ
И набожные христиане Говели только семь недель, А ваше самоистязанье – Годами длится канитель. Водою пресной полны чаши, Боитесь мяса и вина. На пост, должно быть, величайший У вас душа осуждена. А тут весна, ее каретца У самой кельи, у крыльца. Пора вам, братья, разговеться, Наполнить кровью воск лица. Переменить на восклицанье Немую точку бытия, Услышать звездное бряцанье, Увидеть звездные края.
"Нужен синтез, дайте синтез..."
Нужен синтез, дайте синтез, – Говорят профессора. Вот попробуйте, продвиньтесь – Бестолковая пора. Изабелла, Иоланта, Нам о вас теперь молчать. Нынче малого таланта Превозносится печать. О, конечно, нам знакомы Шум поэтов и молва, – Нам их делает знакомый На сезон или на два. Я краснею, то к ланитам Сердце кинулось, скользя. Как опасно знаменитым В наше время быть, друзья.