Чтение онлайн

по дну, потом выныривал, выбрасывая из трубки фонтан брызг, как кит.

Наплававшись, я вылез на противоположном берегу отдохнуть. Никто из

ребят и не подозревал, что это не Горох, а я... Но когда, не снимая ластов и

маски, я растянулся на песочке, Юрка Трофименко закричал:

– А чего это у тебя - сперва плавки были красные, а теперь - синие?

Мне бы пропустить мимо ушей Юркины слова, но я был бы не я, если бы на

одно слово не отвечал двумя.

– Они от холода посинели, - протянул я, стараясь подражать басу Гороха.

И сам себя выдал.

– Это Коробухин!
– радостно закричал Юрка.

– А почему ему можно, а нам нельзя? - спросил у Капитолины Петровны

Толька.

– Коробухин себе слишком много позволяет, - в другое ухо Капитолины

Петровны прошипел Ленька Александров.

Поняв, что обнаружен, я быстро влез в речку и поплыл под водой, выставив напоказ кончик трубки.

Вот говорят, если ты плывешь под водой, а на тебя с берега кричат что

есть силы, то ты ничего не услышишь. Закон физики. Не верьте, ребята, тем, кто так говорит. Мне прямо в уши лезли крики Капитолины Петровны:

"Коробухин! Вылазь немедленно! Вылазь сию же минуту! А то будет плохо!" (А

может, еще на берегу я хорошо запомнил слова Капитолины Петровны, и они

продолжали звучать в моих ушах и под водой?).

Я знал, что будет плохо, но все равно не вылезал. Надеялся спастись, хотя шансов было маловато.

На берегу меня ждали кроме моего друга Кольки Капитолина Петровна, Аскольд и ребята. У Капитолины Петровны на щеках выступили красные пятна, круглые, словно печати. Это значило, что она достаточно накалилась для того, чтобы прочесть мораль.

Но я опередил ее на долю секунды:

– Вы совершенно правы, Капитолина Петровна, вода необыкновенно

холодная.

Капитолина Петровна опешила.

– Конечно, надо обязательно ждать, пока будет 18 градусов на вашем

термометре, - тараторил я, воодушевляясь, - а то мы все простудимся, охрипнем и околеем.

Капитолина Петровна таращила удивленные очки.

– Ребята, - обратился я к мальчишкам и девчонкам, - поглядите

внимательно на мою кожу.

Ребята поглядели внимательно.

– Такая кожа бывает у самых непородистых гусей, которых никогда вообще

не жарят, а тем более с яблоками.

Ребята молчали.

– Итак, - закончил я краткую речь о вреде купания в жаркий летний день,

– итак, я показал вам пример, как не надо себя вести, пример, до чего может

докатиться человек, который без спроса лезет в ледяную воду.

Я стал усердно изображать, как меня трясет озноб. Ну, точно как

мальчишка яблоню в чужом саду.

– Тебе надо, Коробухин, лечь в изолятор, - посоветовала Капитолина

Петровна.

– Больше мне некуда лечь, только в изолятор, - с готовностью согласился

я.

Поддерживаемый с обеих сторон и укутанный в сто одежек, я заковылял к

лагерю.

В продолжение моей речи Горох удивленно хлопал глазами. Неужели я, закаленный парень, наверное, думал он, и смог простудиться в такую жару?

Когда меня повели, я подмигнул Кольке: не трусь, все в порядке. Горох

расцвел. Он все понял.

– Валерка! - крикнул Колька. - Как поправишься, приезжай ко мне. Тут

недалеко. Проедешь через мостик, а потом прямо по лесу, а потом налево и еще

немного прямо, а тогда уже направо - и будет Зеленое.

– Приеду!
– крикнул я Кольке.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

В КОТОРОЙ ВОДА НЕОЖИДАННО НАГРЕВАЕТСЯ

От выслушивания нотации Капитолины Петровны я отвертелся, а от

изолятора - нет. Но мне кажется, лучше валяться здоровым на больничной

койке, чем таким же здоровым слушать, как тебе читают мораль.

Я вытянулся на кровати и стал думать. Что еще делать больному, как не

думать? У здорового на это всегда времени не хватает, дел у него по горло. А

больному ничего не остается, как размышлять обо всем на свете. Тяжелое это

занятие. Поэтому никто и не любит болеть.

Я тоже думал обо всем, но одна мысль особенно настойчиво появлялась в

моей голове, на какое-то мгновение исчезала, а потом вновь возвращалась. И

все из-за термометра, который сунула мне под мышку врачиха в изоляторе.

Конечно, никакой температуры у меня не было и в помине, поэтому я сразу

вынул градусник и стал его внимательно изучать.

Вот что меня удивило. Стоило подержать в руке кончик термометра или

постучать по нему пальцем, как столбик ртути полз вверх.

Почему же термометр Капитолины Петровны вел себя не как термометр: все

время показывал одни и те же ужасно надоевшие 17 градусов? Было от чего

поломать голову.

Я вертел в руках градусник и задумчиво щелкал по его кончику, когда в

изолятор вошла врачиха.

– Какая температура?
– спросила она.

Я молча протянул ей градусник.

– 37 и 3, - задумчиво сказала врачиха.
– Придется полежать.

Она заставила меня принять лекарства и опять удалилась в свой кабинет, который был рядом с изолятором. Сквозь неплотно прикрытую дверь я увидел

шкаф со всякими врачебными штучками. И среди них - целую коллекцию

термометров - и для подмышек, и для воды. Разглядывая их, я продолжал

безуспешно ломать голову.

Вот говорят: утро вечера мудренее. А у меня получилось наоборот. За

целый день не появилось ни одной путной идеи. А только стало темнеть, я

понял, в чем дело и как мне надо поступить.

Съев с аппетитом ужин, я принялся ждать наступления ночи.

– Валерка!
– послышался тихий шепот и вслед за ним стук в окно.

Я приподнялся на кровати. За окном в полном боевом составе находилась

веселая дюжина. Но только почему-то она была совсем грустная. Ах да, я же

болею, и ребята переживают. Я растрогался.

– Ты придуриваешься или серьезно заболел?
– осведомился Юрка.