Чтение онлайн

Рамон помнил предупреждение кота - только те циничные слова и помешали ему сейчас перекинуться и заорать через весь зал: "Сестра, одумайся, мы одной крови!" Но мысленный призыв был так отчаянно силен, что Рыжая ощутила: в ответ кинулась на решетку и хрипло, яростно залаяла.

Рамон смотрел, как она беснуется, и ощущал смертельный леденящий стыд.

Ударил гонг - и дверца клетки поднялась, а служители шарахнулись назад, за собственную стальную дверь. Вероятно, Рамону надлежало бы рвануться из клетки навстречу противнику - но он не видел противника и медлил, непонятно на что надеясь.

Только когда Рыжая - крупная, косматая, с черной полосой по спине и черной оскаленной мордой, на которой горели воспаленные полубезумные глаза - кинулась вперед и в три прыжка долетела до клетки Рамона, только тогда выскочил и он. Он ухмылялся и вилял хвостом, ему до сердечных спазм хотелось, чтобы Рыжая опомнилась, увидев эти попытки быть любезным и верным долгу.

Она не опомнилась. Рамон отскочил в сторону быстрее, чем за мгновение - но клыки Рыжей лязгнули в полусантиметре от его плеча. Дыхание Рыжей пахло химией и болью. Рамон прыгнул боком и поскакал по арене, как скакал бы, играя с подругой - уворачиваясь, а не нападая. Хари в зале орали и улюлюкали. Кто-то швырнул в Рамона банкой с недопитым пивом: "Фас, куси! Трус поганый!" - банка ударила его в бок и на миг отвлекла.

В этот миг Рыжая налетела на него, рванув клыками за шею. Рамон еле устоял на ногах - и только из-за этого они оба не врезались в сетку под током.

Рыжая хотела вцепиться и терзать - и будь Рамон хоть немного легче и мельче, ей бы это вполне удалось. Но Рамон был крупнее - и здоровее, несмотря на капсулу со снотворным и голодные сутки, проведенные взаперти. Кроме того, он мог действовать рассудочно - а разум Рыжей заметно мутился.

Рамон улучил момент - и стряхнул Рыжую с себя.

Она остановилась, глядя из-подлобья, глухо рыча и облизывая окровавленную морду. Рамон снова ухмыльнулся, чувствуя, как кровь жжет плечо. Рыжая снова бросилась.

Рамон понимал, что она ненавидит его со страстной убийственной силой. Что для нее он - воплощение зла, до которого можно дотянуться и отомстить, хотя бы условно. И еще, когда Рыжая бросилась на него, скалясь в яростной усмешке, он понял - она считает его добычей, поставила на нем крест, собирается добить.

И встретил ее толчком плеча, усиленным всей массой тела.

Рыжая щелкнула клыками в воздухе и взвизгнула от боли и неожиданности. И Рамон резко подался вперед и еще раз изо всех сил толкнул ее грудью.

Рыжая завалилась на бок. Хари вопили и выли.

Рамон перекинулся в рывке, прижал Рыжую к скобленому дереву пола в пятнах крови - руками - и навалился на нее всем телом.

– Успокойся, а ну успокойся!
– рявкнул он ей в самое ухо.
– Приди в себя, дуреха!

По телу Рыжей прошла дрожь.

Рамон зарылся лицом в шкуру, воняющую старой болью:

– Ну перестань. Приди в себя. Слышишь?

Рыжая принюхалась. Потянулась носом к шее Рамона, потом прикоснулась к виску. Ее губы все еще подрагивали, но Рамон понял, что она уже не может не нюхать.

Потом она всхлипнула. Старшая Ипостась Рыжей проступила сквозь Младшую постепенно и с мучительной болью - Рыжая завизжала, перекидываясь.

Рамон, еще прижимая к полу ее руки, провел носом по ее щеке.

Что-то тяжелое стукнуло его в спину между лопаток, но значения это уже не имело. Рыжая оскалилась перед самым носом Рамона, хрипло прорычала сквозь клыки:

– Ну, добивай, чего ждешь! Сбил с ног - добивай!

– Кодекс, - сказал Рамон. Кровь все текла, и его тошнило. Он не слышал воплей сверху.
– Ты помнишь Кодекс?

– Нет здесь Кодекса, нет!
– огрызнулась Рыжая. Ее осунувшееся лицо казалось серым в мертвом свете, а глаза отсвечивали зеленым. Она все еще напрягала мускулы, но уже устала.
– Только смерть!

Рамон прижал нос к ее виску и разнюхал ускользающий нежный щенячий запах, еле заметный под слоем боли и грязи. Тело Рыжей, натянутое, как струна, расслабилось.

– Ты хорошо пахнешь, - сказал Рамон ласково.
– Кодекс есть везде, где есть мы. Мы не мертвые... и не люди.

Он уже успокоился, как успокаивался всегда, чувствуя собственную правоту. Разжал кулаки и встал на колени, еще успел увидеть, как Рыжая тоже начала подниматься с пола - и тут выше лопатки впилось горячее острие и стала темнота...

Лось.

Локкер отправился в путь затемно.

Ирис провожала его. Они молчали, но Локкер душой чувствовал тепло ее грусти. Она понимала, все понимала. По-другому никогда не бывает - любящие прощаются и расходятся, чтобы долго не встречаться, любящие прощаются и расходятся... порой - навсегда. Ирис была готова каждый год провожать возлюбленного, а потом думать о нем в долгих скитаниях и надеяться на новую встречу.

Она была не готова лишь к тому, что возлюбленный покинет ее сейчас, осенью, в пору счастья, всего через месяц после заключения союза любви и крови. Это ее печалило.

Это и его печалило. Локкер оборачивался, видел прекрасную горбоносую голову ее Младшей Ипостаси, ее встревоженные уши и ее глаза, повлажневшие от нежности и грусти. Он тоже все понимал. Он любил впервые, его сердце еще не окрепло в разлуках. Он боялся оставить подругу, с которой собирался странствовать вместе всю долгую зиму, а весной, перед летними путями, взглянуть на своих первенцев...

Вообще-то, может быть, и первенца. Хотя и желалось думать, что будут двойняшки, что все у них получится, как издревле велось у Блуждающего Народа.

Но...

Они перекинулись у кромки леса. Дальше простирались бурые поля, затянутые холодным туманом; над полями низко нависли тяжелые серые небеса. Вдоль полей мокрой лентой расстелилось шоссе. Ирис остановилась - Локкер понял, что она боится и брезгает идти дальше.

Взялись за руки. Ирис потерлась щекой о щеку Локкера. Локкер по-человечески прижался губами к ее переносице между бровей - и Ирис рассмеялась. Он тихо порадовался, что позабавил подругу глупой шалостью.

– Вернешься до снега?
– спросила Ирис, поднимая чудесные глаза цвета самого темного агата, нимало не измененные трансформом.
– Я не двинусь с места без тебя.

– Хочу вернуться, - сказал Локкер.
– Слушай меня внутри. Слышишь, как хочу.

Ирис усмехнулась.

– Ревнуешь.

– Почему, нет, я же верю тебе, - возразил Локкер, но тут же фыркнул и отвернулся в сторону.
– Ревную, - сознался, косясь и виновато улыбаясь.
– Последний был достойным противником. Немножко ревную.