Чтение онлайн

Нянька Утеха сидела взаперти с ним, все другие слуги приносили еду и вещи и сразу уходили, разве что молоденькая горничная Ласка оставалась минуток на десять поиграть и посмотреть, как он съест принесенный ею кусок сладкого пирога. За стенами был огромный мир с горами и деревьями и множеством других людей, люди там едят сладкие пироги все вместе – а он спрятан и должен жить здесь. Никуда никогда не выйти?

Правда, был сад – так, садик: трава, три маленьких дерева, куст с крохотными белыми цветочками, песочник, цветы и круглый мелкий фонтан. Комната без потолка. Когда был помладше, даже с деревьями дружил. И только и думал, как удрать. Даже пытался птичек ловить, чтоб много-много, и они бы его через стену перенесли… Птички редко залетали. А вокруг сада, наверху высоченных стен, зубцы торчат. В них ветер воет. Его искорки тут же гасли, если взглянуть на эти зубцы.

– Да что ты места не находишь, – усовещивала его нянька Утеха. – Да твое житье слаще не бывает! Да чего ты хочешь? Да все мигом принесут, хоть птичье молоко, только голос подай. Молчун бессовестный. Живи да радуйся.

Он стал какой-то сонный, и по утрам вообще не хотел вставать, прогонял Утеху, молчал. На уроки – как же он любил их раньше! – вставал, но слушал учителя без интереса, заданий не делал и на вопросы не отвечал. Потом вообще стал отворачиваться, а то и уходить из-за стола с книжками и тетрадками. И учитель перестал приходить. Осталась одна Утеха, но она только убирала за ним и готовила еду. Ворчала чего-то, не подходила. А он сидел у фонтана, играл с простыми камешками, устанавливая их один на другой, мучился, ловя равновесие. Но был рад, что ум занят простыми задачами: построить башенку из камней повыше, вот и все. Потому что если разрешить себе думать – мысли быстро кончались и наружу рвался такой злой рев, что сам пугался. А Утеха убегала к себе и прижимала к ушам подушки. А смысл реветь? Распухнешь потом, носом не вздохнуть, голова потом еще долго болит. Самому только хуже.

Его разбудили. Сперва даже и не понял, что это такое произошло: чья-то рука сгребла рубашку на спине и подняла над постелью – голова перевесила, он замахал руками, ища опоры, но его встряхнули, и он вывалился из вдруг с треском порвавшейся рубашки.

– Просыпайся!

Он скорчился, закрыл шею руками. Людоеды? Вскочил, метнулся прочь – поймали за волосы и потащили, подгоняя шлепками:

– Я тебе убегу… Иди, иди, сокровище…

Он сперва пошел, потому что ошалел от боли, потом подпрыгнул и вцепился в руку, что тащила, хотел укусить – но тут отпустили волосы, толкнули на пол – он шлепнулся и здорово ушиб коленки, но смолчал. Где же Утеха?! Пахнет чем-то горьким… Голова болит…

– Ну, проснулся?

Зареветь? Заорать? Где Утеха?

– Я тебе зареву. Не смей выть.

Он и не собирался выть. Протер глаза и посмотрел, кто на него напал:

– Ты Рокот, что ли?

Большой мальчишка, весь в саже, с всклокоченными волосами, смотрел со злостью:

– Рокот. А ты, ты… Уу! Жить хочешь? Тогда слушайся! Быстрее!

Что быстрее? Как же тошно и болит голова. Пахнет дымом.

– Вставай!! – Рокот стал вываливать из шкафа его платья и сапожки:

– Что сидишь? Штаны хотя бы сам можешь надеть? Быстрее, быстрее!

Он встал, нашел ящик, откуда Утеха доставала одежду, нашел, что надо, сорочку и рейтузы. Их так трудно напяливать…

– Да быстрее же ты! – Рокот грохнулся коленями на пол и стал помогать. – Дымом надышался, что ли…

Одна рука Рокота была замотана тряпками, сквозь которые немножко проступили бурые пятна, на щеке – сажа. И пахло от него печкой. Наконец, он вздернул его на ноги и затолкал в платье:

– Все, бежим. Бежим, тебе говорят!!

А стражи ни у выхода, ни в каменных гулких коридорах, ни снаружи в огромном дворе, ни у ворот – не было. И за воротами – никого не было. Только простор, сизые тени и раннее, горькое, душное утро:

– Да что же ты ногами-то не перебираешь, зараза, сдохнуть хочешь? Паршивец!!

За воротами врезало по глазам низкое, почему-то красное солнце. Дым. Страшно. И тошнит.

– …Рокот. Рокот, что такое «брат»?

– Какая теперь разница!

Он хотел вырваться, но Рокот больно треснул по заднице, схватил под мышку и поволок, притиснув к кожаному нагруднику. Почему на Рокоте солдатский нагрудник? Почему пахнет дымом?

– Быстрее, нам надо быстрее!

Чего он так боится? Впереди была лестница вниз, гранитная, широкая, а внизу – все непонятное; бежали какие-то люди… Рокот помчался вниз, почти сразу оступился, схватился рукой за перила – надо успеть вырваться! Он рванулся, выскользнул из-под его руки, упал на коленки – как больно, но тут Рокот поймал его, он снова рванулся – и покатился, свободный, по белым ступеням – и вдруг врезался затылком в твердое…

Темно и больно. Очень темно…

Он пришел в себя от тряски, открыл глаза: серое какое небо. Высокая гора до самых облаков. Елка корявая со скалы свисает, вот-вот грохнется. Небо страшное, плоское. Холодно. Пахнет дымом. А он лежит на пыльном сене в телеге с высокими решетчатыми бортами среди других детей. Мальчики и девочки, маленькие, как он сам. Кто-то спал, кто-то шмыгал носом. Все замурзанные и зареванные. Он потрогал голову сбоку, где так больно, подумал и заревел. Мужик-возница обернулся и показал кулак. Да, понятно. Извините.

Может, убежать?

А дорога мимо горы пустая, и сбоку дороги край в никуда, не видно, глубоко ли. И куда бежать? Обратно к Рокоту? Нужен он ему… Голова как болит.

Мир большой.

А спрятаться некуда.

Низкие, как будто дымные, облака над темно-зелеными, с рыжими пятнами, горами. Ветер горький, пахнет холодной землей и каменной пылью. Пару раз встретились возы с картошкой и свеклой. Возницы смотрели на их телегу, подхлестывали лошадей и – мимо. Наверно, дети тоже что-то вроде картошки? Он закрыл глаза. Уснуть бы, потом проснуться – и Утеха даст оладушков с медом… Он думал, с ним никогда ничего не произойдет. Все приключения в сказках, а он так и будет за высокими стенами сидеть… А оказывается.

В одной деревне с каменными, а то и вовсе вырубленными в горе домиками остановились на площади у колодца, и мужик громко что-то проорал несколько раз, про урожай. Подошли люди, посмотрели на них, ушли. Мужик ждал. Худая, трясущаяся женщина принесла маленького спящего ребенка, совсем младенца, в мешковине вместо одеяла, показала мужику. Тот помотал головой и махнул рукой. Женщина заплакала. Мужик достал кошель и она замолчала. Но мужик вынул только одну монету, предложил ей. Она опять зарыдала, прижала к себе ребенка и ушла. Зато пришла другая, в рваной юбке, привела сразу двоих. Девочку лет пяти и ковыляющего карапуза. Мужик присел и стал внимательно разглядывать детей. За девочку он дал три монеты, а за младшего только одну. Женщина сама посадила детей в телегу, потом что-то спросила у мужика, тот кивнул. Тогда она быстро бросила ведро в колодец, вытащила воды. Мужик дал ей жестяной черпак, и она напоила своих. Постояла – и стала поить всех. Вода была ледяной, но вкусной, стало чуть легче. Женщина сгорбилась и ушла. Мужик спрятал черпак в сено и они поехали дальше.

Горы отступили в сторонку, и вдоль дороги потянулись поля, поля, поля узкими полосками. Сжатые, пустые. В другом городишке мужик купил двух девчонок. В третьем – двух мальчиков и, подумав, толстого младенца. А потом принялся настегивать лошадь, и их затрясло так, что младенец заорал, а его затошнило. Потом младенец от тряски подкатился в своем свертке прямо к нему, уперся горячей головенкой в спину и замолчал. Затошнило сильнее, он еле перемогся – и разглядел впереди, под огромным серым пустым небом что-то странное. Какие-то огромные серебряные капли на земле и большое скопление людей, лошадей, телег. Длинные палки с цветными флажками.

Туда они и приехали. Мужик заплатил стражникам, получил большой жетон на веревке, повесил на шею, стегнул лошадь и въехал за низкий забор; ругаясь и крича, проехал сквозь толпу людей и встал с телегой между других таких же – с кучей мелких несчастных детей на каждой. Младенец опять завозился, заорал и описался – стало горячо и мокро сидеть, и закапало под телегу. Моча быстро остыла, сидеть стало холодно. Мальчишка с ним рядом тоже завозился – подтекло и ему. Младенец орал, но мужик не обращал внимания, а вытянув шею, высматривал что-то поверх толпы, вглядывался в сторону тишины. Там, куда он смотрел, стояла тишина, а толпа вокруг – шумела, но негромко. Взрослые говорили шепотом. Толпа вообще была странной. Все взрослые тащили за собой небольших, не старше его самого, детей или несли младенцев. Те дети, которых волокли в ту сторону, куда смотрел мужик, плакали и вырывались. Взрослые оттуда возвращались одни, смотрели в землю, несли монеты, пряча в одежде, некоторые плакали, некоторые смеялись и хлопали друг друга по плечам.