Земля чиста, вода светла
Шрифт:
– Дел полно, – Хозяйка встала на камне и сладко-сладко, длинноногая и длиннорукая, потянулась. Голая голова ее на тонкой шее была похожа на брюшко паука. Да и сама… С этими длинными тонкими руками и ногами, остро переламывающимися в локтях и коленках – вылитая паучиха.
– Ну что, хорошо тебе? Будешь служить как надо – еще лучше будет…
На берегу она поманила его сахарной тонкой рукой:
– Иди-ка сюда.
Яд, спотыкаясь, подошел. Хозяйка улыбнулась и вдруг подняла с земли мохнатого черного паука размером с ладонь:
– Смотри, какой пушистенький… – и вдруг посадила паука Яду на плечо.
Паук, стремительно перебирая лапками, взвился по рукаву рубахи, перелез на голую шею и замер там, всем холодным пушисто-колким тельцем прижавшись к коже и цепко удерживаясь лапками. Яд окоченел.
– Не будешь слушаться – укусит, – сладко улыбнулась Хозяйка. – Тогда уже не послужишь. Сдохнешь, конечно, но до того успеешь весь на пену изойти. А паучки мои в это время от тебя заживо по кусочку откусывать будут.
В крепостном дворе, собрав ветки и куски гнилых стволов, на черном пятне кострища Яд развел новый костер, установил на бархатных от сажи камнях котел, натаскал воды. Среди руин росли всякие деревья, даже яблони и калина. Жуя кислые яблочки, Яд собирал хворост, а Хозяйка набрала охапку бронзовых дубовых листьев и алых и рыжих кленовых, и мелкие рабочие пауки, выдавливая из себя клейкую паутину, намертво сшивали подсовываемые листья меж собой серебристыми частыми стежками. Постепенно получалось настоящее платье в серебристых узорах. Хозяйка надела его и превратилась в самую нарядную в мире куколку с торта.
Яд перевел дыхание: наконец-то она спрятала от солнца свое красивое, но словно бы липкое белое тело с круглыми, как жуткие леденцы, ягодицами. Остались торчать только гладкие белые руки и ноги. Мелкие паучки из травы цепочкой взобрались по ее ступне и замерли повыше острой щиколотки узорчатым браслетом. Яда встряхнуло: он же видел, видел живые, переливающиеся узоры на чьей-то коже, но узоры были золотыми и прекрасными, а кожа настоящей девочки – теплой и загорелой… Не то что эта белая – как будто под кожей не живая красная кровь, а такой же белый, как снаружи, студень. Его опять едва не вырвало.
Хозяйка посмотрела на Яда и велела:
– Еще листьев собери. Ты должен быть нарядным. Кто ты там у нас? Князь? Царь? Будешь лакеем. Давай-давай. А потом еще хвороста тащи, нам дров много надо.
Из собранных листьев она собрала, а пауки сшили, камзол и штаны точно впору Яду. Безмолвно переодевшись в прохладную и жутко шелковистую ливрею – паук беспокойно шевелился на шее – Яд так же безмолвно отнес и бросил в костер под котлом обгорелые старые штаны и рубаху. Все равно они были велики и все время сползали. Чьи они были? Теперь уже не узнать. Когда от одежды остался белый пепел, он поворошил его обгорелым сучком – теперь уж ничего про себя не вспомнить… Ну и что? В голове пусто, зато на душе легко. Костер уютно потрескивал, вода закипала… И вдруг он увидел в золе ключ. Небольшой и ужасно знакомый. Подцепил сучком за ушко и вытащил на траву. От травы пошел пар.
– Ну-ка, ну-ка, что тут у нас, – присела рядом Хозяйка. – Ключик? В кармашке лежал? От сокровищницы, небось, а, Яд? – она плеснула на ключ холодной водой из бадейки рядом, и тот зашипел, остывая. – А ну ручонки убрал!! Так, было ваше, стало наше, – она подняла ключ, разглядывая. – Жжется… – и вдруг сунула в пасть с мелкими зубками и проглотила. И не подавилась. – А тайны жгутся, да, сладкий?
Другие пауки, покрупнее и посветлее, шевелящимся ковром покрывали карету, и из-под них порой мелькало то старым черным, то новым розовым, но вообще на словно склеенную из шевелящихся пауков карету смотреть было жутко – да и некогда:
– Яблоки собирай! Рябину тоже собирай, кидай сразу в котел! И вон те, черненькие, мелкие, волчье лыко!
Яд бегал без остановки. Когда он притормаживал, паук сзади на шее шевелился, переступал колкими лапами, и жуть заливала Яда по самую макушку, а руки и ноги немели. Он припускал еще быстрее. И потом еще нужно было выкапывать и мельчить какие-то корешки, чтоб тоже побросать в котел, собирать багульник, хвощ и еще какие-то травы, то и дело подливать в котел то воды из моря, то мутных отваров, которые в маленьком котелке на костре в сторонке варила сама Хозяйка. А еще вытаскивать из сундука за каретой тяжелые сахарные головы в синей бумаге, тащить их на плоский низкий камень у стены и бесконечно колоть и колоть острым обломком, потом кусочками сыпать в котел и размешивать, и между делом бегом собирать по всей крепости сухие ветки и подсовывать их в огонь…
Хозяйка, правда, тоже бегала как заводная, только собирала не рябину или сизые ягодки вороньего глаза, а всяких гусениц и букашек, а еще соскабливала со стен плесень и чаячий помет, выдаивала яд из толстых черных пауков. Другие пауки то и дело подтаскивали ей крылышки бабочек, комки паутины, дохлых или еще живых, дергающихся личинок. От густого варева в котле Хозяйки воняло так остро и сладко, что голова чесалась изнутри и слезились глаза.
– А теперь копай маленькие ямочки в земле, и смотри, чтоб гладенькие внутри были… Ах да, еще палочек надо из бузины… И волчьего лыка… Беги наломай скорей!
Палочки Яд должен был втыкать в шарики леденцовой массы, которую Хозяйка спешно разливала по накопанным ямкам. Пока они застывали, нужно было копать ямки для новых леденцов, выглаживать их для гладкости мокрым пальцем, а пока застывала новая партия, бежать с еще теплыми леденцами к морю, ополаскивать их от земли в прозрачной водичке и потом осторожно раскладывать на листьях лопуха в холодной тени под стеной. Главное, не перепутать особые леденцы с обычными. Обычными вечером Хозяйка даже наградила, медовым и рябиновым, еще теплыми.
Там же под стеной он и уснул, когда солнце село и с моря пополз туман: просто лег в жухлую траву и провалился в черную усталость. Стылую землю сквозь траву и как болит избегавшееся за день, мерзнущее тело, он ощущал даже сквозь сон. Снились пауки. И тот, который на шее сзади, жуткий, и все те, что видел за долгий-долгий день.
Какое странное снится тело… Слишком много рук. Или ног. И они сами двигаются – волокут вперед, где тусклый свет. Он тоже теперь паук? Ну да, а чего хотел, если Хозяйка превратила его в своего лакея? И то волшебство, что живой – а то бы выжрала еще по пути до усохшего младенца, как ту толстую девку… Сверху давил низкий потолок, будто пауки уже утащили его под землю. Перед глазами мелькнула рука, опершаяся о шелковую стенку норы. Его собственная, мальчишечья, в синяках и свежем шраме от… От чего? Ой, еще рука – чужая, старушечья… Нет, не чужая, в знакомых синих венах – Хозяйкина… И еще одна… И нога… До колена сверху – нога, а дальше серебристыми стежками к ней пришита маленькая рука… В веснушках. Эта рука помимо воли вцепилась в паутину, напрягая мускулы, подтянула тело. На смену появилась Хозяйкина рука, внутри которой копошились пауки, вцепилась, потянула вперед… Голодные пауки переместились в нем самом, внутри, как в мешке, как в сброшенной старушечьей шкуре, и шагнула, как подпорку переставили, нога…
Впереди открылось темное, мерцающее снизу, низкое с черным земляным потолком пространство, где двигались сшитые из старых, морщинистых Хозяйкиных шкур многорукие, многоногие широкие тела. Под ними росла, шевелилась грибница. Неуклюжие чучела что-то переворачивали в ее слоях, рыхля, поливая ядом, и, временами отрывая белесые клубеньки и на ощупь отправляли их в непрерывно жующие рты множества плоских безглазых голов, торчащих из спин. И ему теперь тоже рыхлить это светящееся, мерзкое, и жрать его? И он такой же?