Чтение онлайн

Сидевший впереди огромный рыжий мужик вдруг резко обернулся к нему и замахнулся кулаком.

– - Сволочь ты языкастая! Гондон, штопанный колючей проволокой!
– прохрипел рыжий, норовя стукнуть остряка, но на его руке повисли.

Парень оторопел, сверкнул на рыжего глазами, но промолчал.

Хороший итог. Не успел во всей полноте результатам порадоваться, как в дверь влетел Шакалов с тремя прапорщиками.

– - Так, граждане осужденные!
– - громко заорал на весь барак, спугнув дремлющего дневального.
– - Контрольный обыск помещения, или, на вашем языке, -- шмон! Всем к стене, руки в гору. Любое движение пресекаем вашими любимыми инструментами!
– - радостно помахал дубинкой.

Он только сейчас заметил поднявшегося вместе с зэками меня, стушевался, но лишь на секунду:

– - Звиняйте, товарищ майор. Приказ начальника колонии, все по графику.

– - Предупреждать бы надо...

– - А предупреждать не велено!
– - кричит Шакалов.
– - Сюрпризом велено.

ЗОНА. ОРЛОВ

Махнул Медведев рукой, пошел к выходу -- сквозь крики, шарканье сапог, бурчанье, матюки зэков и звериный рык неуемного прапорщика.

Полетели подушки, глухо падали свергаемые тумбочки, мягко шагали по матрацам прапора, простукивая, прощупывая, выискивая везде неположенные предметы. Ну и поиски уже скоро стали давать результаты. Находки запрещенных вещей обычны: картишки с голыми бабами, блоки сигарет, бинты, какие-то склянки с непонятными растворами.

Разбирались дотошно с каждым своим трофеем. Например, у беспечного Дупелиса прямо в наволочке отрыли пакетик с анашой, почти на виду лежал. Закатывал глаза возвращенный с вахты белоголовый викинг-прибалт, только улыбался:

– - Не знаю, подсунули враги. Или вы сейчас подкинули, -- добавил -- и получил дубинкой под ребра.

Всё... ПКТ обеспечено, если еще дело не заведут...

Ножички нашли. Так добрались и до моей тумбочки. Я стою спокойно -- у меня все тип-топ. Улыбнулся мне разгоряченный Шакалов, пошарился под кроватью, в подушке, выкинул ящики из тумбочки на кровать, перебирает: зубная паста, щетка, пуговки, пряжка... Ничего особенного. Смотрит на меня, а я что -- я же чистый, улыбаюсь ему в ответ.

И зря, конечно. Он разозлился. Тут в нижний ящик тумбочки лезет. Вытаскивает все: и тетрадь, и заметки отдельные, и в газету завернутые, каллиграфическим почерком написанные готовые аккуратные листочки с тем, что вы сейчас читаете.

Грозный, ищет крамолу. Вижу, читает, но ничего не понимает. И это его бесит еще больше.

– - Шо это?
– - кричит.
– - Орлов, я кого спрашиваю?

Пожимаю плечами:

– - Так. Записи.

– - Что еще за писи?

– - Ну, записываю, так, разное...
– - как объяснить долбаку, не скажу ж ему: проза, идиот!

Опять читает, губы шевелятся. Вдруг улыбается.

– - Книгу, что ли, пишешь, Орел? Ты у нас двухголовый или двуглавый?
– это только он меня так обзывал.

Я опять плечами пожал.

– - Книгу!
– - сказал он теперь уже сам себе.
– - Писатель ты у нас, значит, Орел! Нет, ты у нас не Орел, а птаха бестолковая!
– - расхохотался в голос.

Подельники его обернулись, зэки тоже.

– - Вот, дывитесь, хлопцы!
– - задыхался от смеха Яйцещуп, потрясая моими листочками и пустив их по воздуху, и еще, и еще бросая в воздух.

– - Писака у нас объявился! Шизофреник ё.....й. Достоевский, бля!
– нашел он наконец понравившееся слово и аж зарделся весь от радости.

Заулыбались прапора, а за ними и испуганные зэки. И неожиданно весь барак вслед за Шакаловым залился смехом. И хохотали все, и показывали на меня пальцами. А Шакалов, как огромный расшалившийся ребенок, все бросал и бросал в воздух мои листочки, выдирая их из тетради...

Так я стал по воле тупорылого прапора писателем, Достоевским. Кличка прилипала плохо, но вскоре приладилась, склеилась с моей личностью, и уже потом никто меня иначе и не называл -- офицеры ли иль вновь прибывшие солдатики и прапора. И отрицаловка, склонная к игре, охотно приняла кличку, и мелкая шушера; лишь немногие, образованные и порядочные люди, волею судьбы оказавшиеся здесь, не позволяли себе такую фамильярность и называли меня или по имени, или по старой, нейтральной кличке -- Интеллигент.

В общем, стал я Достоевским и прошу простить меня ревнителей имени достойного мастера слова, к которому не имею, к сожалению, отношения ни по родственной части, ни тем более по писательской. Но вынужден был многие годы моего пребывания в Зоне носить сию славную фамилию как знак причастности к тому делу, которому отдал писатель свою жизнь, коему и я посвятил свободные минуты своей безрадостной доли в Зоне -- писанию и коллекционированию ее жизненных типов и ситуаций. И не взыщите, господа-товарищи.

ЗОНА. ИЗВИНИТЕ, НО -- ДОСТОЕВСКИЙ

И был еще один вечер в Зоне, ничем не отличающийся от тысяч других. Ленивые разговоры, всегдашний чифир и тоска, тоска, тоска...

Володька лежал рядом с Батей, пытался как-то скрасить тягостное его настроение.

– - Ничего, перемелем, -- поглядывая на уставившегося в одну точку Квазимоду, говорил осторожно, боясь опять нарваться на раздражение старшего друга.
– - Ворон вон, говорят, триста лет живет. Вместе освободитесь с ним, вместе в деревню твою махнете...

Батя глядел задумчиво, не сердился он на него, кивнул невесело:

– - Через триста лет...
– - вздохнул глубоко.

Володька будто мрачную эту шутку не услышал.

– - Будет тебе другом до гроба, и правнукам твоим хватит с ним возиться...

НЕБО. ВОРОН

Верно, дурно воспитанный Лебедушкин, жить мне на Земле придется очень долго -- и видеть твоих детей и тебя, стареющего, сумевшего за годы жизни на воле заиметь относительно приличные манеры; увижу я и твое горе по поводу преждевременной смерти твоей Наташки, и твою одинокую, брошенную старость -расплату за грехи молодости.

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

– - Дети, -- усмехнулся грустно Батя, -- поздно уже... дети.

– - Ты чё, думаешь, в сорок шесть семью создать нельзя?
– - вскинулся Володька.
– - Да сколь хошь таких случаев! Да вон мой отец хотя бы... Деду было пятьдесят пять, а бабке сорок пять. Понял?

– - Понял...

Снисходительно улыбался Квазимода: никаких иллюзий насчет семьи собственной давно уже не строил и не думал о ней...

Заметив теперь уже лирическое настроение Бати, Володька спросил то, что пока не решался:

– - Бать, а как ты... ну... почему тебя Квазимодой называют?

– - Хм-хм, -- усмехнулся Батя, -- это с пятьдесят шестого года так нарекли, тогда только восемнадцать мне стукнуло, моложе тебя был. Поначалу как шутка была, а потом прижилось. Да и сам привык. Наколка вот, сам видишь...
– - посмотрел на запястье, где красовалось: "Квазимода", а рядом две буквы -- "БР".

– - А эти две буквы, что означают? Бригадир?

– - Много будешь знать -- быстро состаришься... и Натаха разлюбит, -улыбнулся Воронцов.