Чтение онлайн

Наше неправильное обращение с так называемым "Подрывником в нижнем белье" сыграло на обвинениях республиканцев в том, что демократы мягко относятся к терроризму, ослабив мою руку в таких вопросах, как закрытие центра содержания под стражей в Гуантанамо. Как и другие ляпы и невынужденные ошибки, которые произошли в течение первого года моей работы, эта, несомненно, способствовала моему падению в опросах. Но, по мнению Экса, который проводил дни напролет, изучая политические данные с разбивкой по политическим партиям, возрасту, расе, полу, географии и бог знает чему еще, мое падение политической удачи в 2010 году можно было проследить по одному главному фактору.

Экономика все еще воняет.

На бумаге казалось, что наши чрезвычайные меры — наряду с интервенциями Федеральной резервной системы — работают. Финансовая система была в рабочем состоянии, а банки находились на пути к платежеспособности. Цены на жилье, хотя и снизились по сравнению с пиком, по крайней мере, временно стабилизировались, а продажи автомобилей в США начали расти. Благодаря Закону о восстановлении потребительские и деловые расходы немного оживились, а штаты и города замедлили (хотя и не остановили) увольнения учителей, полицейских и других государственных служащих. По всей стране осуществлялись крупные строительные проекты, восполняя часть дефицита, возникшего в результате краха жилищного строительства. Джо Байден и его начальник штаба, мой бывший тренер по дебатам Рон Клейн, отлично справлялись со своей работой по контролю за потоком стимулирующих долларов, причем Джо часто посвящал куски своего рабочего дня тому, чтобы поднять трубку и накричать на чиновников штата или местных властей, чьи проекты отставали от графика или которые не предоставляли нам надлежащую документацию. Аудит показал, что в результате их усилий всего 0,2 процента долларов, выделенных на программу Recovery Act, были потрачены не по назначению — статистика, которой могут позавидовать даже лучшие частные компании, учитывая суммы денег и количество проектов.

Тем не менее, для миллионов американцев, преодолевающих последствия кризиса, ситуация казалась не лучше, а хуже. Они по-прежнему рисковали потерять свои дома из-за лишения права выкупа. Их сбережения были истощены, если не полностью уничтожены. И что самое тревожное, они по-прежнему не могли найти работу.

Ларри Саммерс предупреждал, что безработица является "запаздывающим индикатором": Компании обычно начинают увольнять сотрудников только через несколько месяцев после начала рецессии и возобновляют прием на работу только после ее окончания. Конечно, в 2009 году темпы потери рабочих мест постепенно замедлились, но число безработных продолжало расти. Уровень безработицы достиг пика только в октябре, составив 10 процентов — самый высокий показатель с начала 1980-х годов. Новости были настолько неизменно плохими, что в первый четверг каждого месяца, когда Министерство труда присылало в Белый дом предварительную копию ежемесячного отчета о занятости, у меня завязывался узел в животе. Кэти утверждала, что обычно она может определить содержание отчета по языку тела моей экономической команды: Если они отводили взгляд, говорила она мне, или говорили тихим тоном, или просто передавали ей манильский конверт, а не ждали, пока она вручит его мне лично, она знала, что нас ждет еще один тяжелый месяц.

Если американцы по понятным причинам были разочарованы медленными темпами восстановления экономики, то спасение банков вывело их из себя. Люди ненавидели TARP! Их не волновало ни то, что чрезвычайная программа сработала лучше, чем ожидалось, ни то, что более половины выданных банкам денег уже возвращено с процентами, ни то, что экономика в целом не могла начать выздоравливать, пока рынки капитала снова не заработали. Избиратели во всех политических кругах считали спасение банков аферой, которая позволила финансовым баронам выйти из кризиса относительно невредимыми.

Тим Гайтнер любил подчеркивать, что это не совсем так. Он перечислял все способы, которыми Уолл-стрит расплачивалась за свои грехи: инвестиционные банки разорились, руководители банков были смещены, акции размыты, миллиарды долларов убытков. Аналогичным образом, юристы генерального прокурора Холдера в Министерстве юстиции вскоре начнут заключать рекордные сделки с финансовыми учреждениями, которые были уличены в нарушении закона. Тем не менее, невозможно было обойти тот факт, что многие из людей, наиболее виновных в экономических бедах страны, оставались сказочно богатыми и избегали судебного преследования главным образом потому, что законы, как они были написаны, считали эпическое безрассудство и нечестность в зале заседаний или на торговой площадке менее заслуживающими порицания, чем действия подростка, ворующего в магазине. Какими бы ни были экономические достоинства TARP или юридическое обоснование решений Министерства юстиции не выдвигать уголовных обвинений, все это попахивало несправедливостью.

"Где мой залог?" — продолжал звучать популярный рефрен. Мой парикмахер спросил меня, почему никто из руководителей банков не попал в тюрьму; то же самое сделала и моя свекровь. Защитники жилищного строительства спрашивали, почему банки получили сотни миллиардов в рамках программы TARP, в то время как лишь малая часть этой суммы была направлена на оказание прямой помощи домовладельцам, которым грозит лишение права выкупа, в погашении их ипотечных кредитов. Наш ответ — что, учитывая огромные размеры американского рынка жилья, даже такая масштабная программа, как TARP, окажет лишь номинальное влияние на уровень лишения прав, а любые дополнительные деньги, которые мы получим из Конгресса, эффективнее использовать для повышения занятости — звучал бессердечно и неубедительно, особенно когда программы, созданные нами для помощи домовладельцам в рефинансировании или модификации их ипотечных кредитов, не оправдали ожиданий.

Стремясь опередить общественное возмущение или хотя бы оказаться на линии огня, Конгресс создал многочисленные комитеты по надзору, в которых демократы и республиканцы по очереди осуждали банки, ставили под сомнение решения регулирующих органов и сваливали как можно больше вины на другую сторону. В 2008 году Сенат назначил специального генерального инспектора для контроля за TARP, бывшего прокурора по имени Нил Барофски, который мало что знал о финансах, но обладал даром генерировать сенсационные заголовки и с усердием атаковал наши решения. Чем дальше отдалялась возможность финансового краха, тем больше все сомневались в том, что TARP вообще был необходим. И поскольку теперь мы были главными, Тим и другие члены моей администрации часто занимали "горячее кресло", защищая, казалось бы, неоправданное.

Республиканцы не преминули воспользоваться этим, заявив, что TARP всегда был идеей демократов. Ежедневно они обрушивались на Закон о восстановлении и всю нашу экономическую политику, утверждая, что "стимул" — это всего лишь очередное название неконтролируемых либеральных расходов на свиные бочки и очередных спасений для особых интересов. Они обвиняли Закон о восстановлении во взрывающемся федеральном дефиците, доставшемся нам в наследство от администрации Буша, и — в той мере, в какой они вообще пытались предложить альтернативную политику — утверждали, что лучший способ исправить экономику — это сократить бюджет правительства и привести в порядок свои финансы, точно так же, как "затягивают пояса" испытывающие трудности семьи по всей стране.

Суммируйте все это, и к началу 2010 года опросы показали, что значительно больше американцев не одобряют мое экономическое руководство, чем одобряют — мигающий красный свет, который помог объяснить не только потерю места Теда Кеннеди в Массачусетсе, но и поражение демократов в губернаторских гонках в Нью-Джерси и Вирджинии, штатах, которые я выиграл без особых усилий всего двенадцатью месяцами ранее. По словам Экса, избиратели в фокус-группах не могли провести различие между TARP, который я унаследовал, и стимулом; они просто знали, что хорошо связанные люди получают свое, в то время как их облапошивают. Они также считали, что призывы республиканцев к сокращению бюджета в ответ на кризис — "жесткая экономия", как это любят называть экономисты, — имеют больше интуитивного смысла, чем наши кейнсианские призывы к увеличению государственных расходов. Демократы в Конгрессе из колеблющихся округов, которые уже нервничали по поводу своих перспектив переизбрания, начали дистанцироваться от Закона о восстановлении и вообще избегать слова "стимул". Те, кто еще левее, только что возмущенные отсутствием общественного выбора в законопроекте о здравоохранении, вновь начали жаловаться на то, что стимул был недостаточно большим и что Тим и Ларри слишком сблизились с Уолл-стрит. Даже Нэнси Пелоси и Гарри Рид начали сомневаться в нашей коммуникационной стратегии Белого дома — особенно в нашей склонности обличать "чрезмерную партийность" и "особые интересы" в Вашингтоне вместо того, чтобы жестко критиковать республиканцев.

"Господин президент, — сказала мне Нэнси в одном из разговоров, — я говорю своим членам, что то, что вам удалось сделать за такое короткое время, является историческим. Я просто очень горжусь вами, правда. Но сейчас общественность не знает, чего вы добились. Они не знают, как ужасно ведут себя республиканцы, пытаясь блокировать вас по всем вопросам. И избиратели не узнают, если вы не захотите им об этом рассказать".

Экс, который курировал наш отдел коммуникаций, был в ярости, когда я упомянул о своем разговоре со спикером. "Может быть, Нэнси подскажет нам, как раскрутить десятипроцентную безработицу", — проворчал он. Он напомнил мне, что я баллотировался с обещанием изменить Вашингтон, а не вступать в обычную межпартийную борьбу. "Мы можем сколько угодно ругать республиканцев, — сказал он, — но в конце концов мы будем продолжать набирать воду до тех пор, пока лучшее, что мы можем сказать избирателям, это "Конечно, дела обстоят ужасно, но могло быть и хуже". "

Он был прав; учитывая состояние экономики, существовали пределы того, чего могла достичь любая стратегия передачи сообщений. Мы с самого начала знали, что политика рецессии будет жесткой. Но Нэнси также была права, когда критиковала. В конце концов, именно я гордился тем, что не позволял краткосрочной политике вмешиваться в наш ответ на экономический кризис, как будто правила политической гравитации не распространялись на меня. Когда Тим выразил обеспокоенность тем, что слишком жесткая риторика в адрес Уолл-стрит может отговорить частных инвесторов от рекапитализации банков и тем самым продлить финансовый кризис, я согласился сбавить тон, несмотря на возражения Экса и Гиббса. Теперь значительная часть страны думала, что я больше забочусь о банках, чем о них. Когда Ларри предложил выплачивать налоговые скидки для среднего класса, предусмотренные Законом о восстановлении, раз в две недели, а не единовременно, поскольку исследования показали, что люди с большей вероятностью потратят деньги таким образом, что даст экономике более быстрый толчок, я сказал: "Отлично, давайте сделаем это", хотя Рам предупредил, что это означает, что никто не заметит небольшого увеличения каждой зарплаты. Теперь опросы показывали, что большинство американцев считают, что я повысил, а не понизил их налоги — и все это для того, чтобы оплатить спасение банков, пакет стимулов и здравоохранение.