Чтение онлайн

"Мне кажется, — спросил я после того, как Тим закончил излагать различные ужасающие сценарии, — или у нас проблемы с передышкой?"

И вот, ни с того ни с сего, стабилизация Греции вдруг стала одним из наших главных экономических и внешнеполитических приоритетов. На личных встречах и по телефону той весной мы с Тимом настойчиво добивались от Европейского центрального банка и МВФ выработки пакета мер по спасению, достаточно надежного, чтобы успокоить рынки и позволить Греции покрыть свои долговые выплаты, одновременно помогая новому правительству разработать реалистичный план по сокращению структурного дефицита и восстановлению роста страны. Для защиты от возможных последствий заражения для остальной Европы мы также рекомендовали европейцам создать надежный "брандмауэр" — по сути, совместный кредитный фонд с достаточным весом, чтобы дать рынкам капитала уверенность в том, что в чрезвычайной ситуации еврозона будет стоять за долги своих членов.

И снова у наших европейских коллег были другие идеи. По мнению немцев, голландцев и многих других членов еврозоны, греки сами накликали на себя беду своим никудышным управлением и расточительностью. Хотя Меркель заверила меня, что "мы не будем поступать как Леман", допустив дефолт Греции, и она, и ее министр финансов Вольфганг Шойбле, придерживающийся политики жесткой экономии, похоже, решили обусловить любую помощь адекватным наказанием, несмотря на наши предупреждения о том, что слишком сильное давление на и без того потрепанную греческую экономику будет контрпродуктивным. Желание применить немного ветхозаветной справедливости и предотвратить моральный риск отразилось в первоначальном предложении Европы: кредит в размере до 25 миллиардов евро, едва достаточный для покрытия греческого долга за пару месяцев, при условии, что новое правительство проведет глубокое сокращение пенсий для работников, резкое повышение налогов и замораживание зарплат в государственном секторе. Не желая совершать политическое самоубийство, греческое правительство ответило "спасибо, но не благодарю", особенно после того, как избиратели страны отреагировали на сообщения о европейском предложении массовыми беспорядками и забастовками.

Ранний проект Европы по созданию аварийного брандмауэра был не намного лучше. Первоначальная сумма, предложенная властями еврозоны для капитализации кредитного фонда — 50 миллиардов евро — была крайне недостаточной. На встрече со своими коллегами-министрами финансов Тиму пришлось объяснять, что для обеспечения эффективности фонд должен быть как минимум в десять раз больше. Чиновники Еврозоны также настаивали на том, что для получения доступа к фонду держатели облигаций страны-члена должны будут пройти обязательную "стрижку" — другими словами, принять определенный процент убытков от того, что им причитается. Эти настроения были вполне понятны; в конце концов, проценты, взимаемые кредиторами за кредит, должны были учитывать риск того, что заемщик может объявить дефолт. Но с практической точки зрения любое требование "стрижки" привело бы к тому, что частный капитал стал бы гораздо менее охотно давать деньги в долг таким обремененным долгами странам, как Ирландия и Италия, и тем самым была бы нарушена вся цель "брандмауэра".

Для меня все это было похоже на дублированный телевизионный повтор дебатов, которые мы проводили дома после кризиса на Уолл-стрит. И хотя мне было совершенно ясно, что нужно делать европейским лидерам, таким как Меркель и Саркози, я сочувствовал тому, в каком политическом переплете они оказались. В конце концов, мне было чертовски трудно убедить американских избирателей в том, что имеет смысл тратить миллиарды долларов налогоплательщиков на спасение банков и помощь незнакомым людям избежать лишения права выкупа или потери работы в нашей собственной стране. Меркель и Саркози, с другой стороны, просили убедить своих избирателей в том, что имеет смысл выручать кучку иностранцев.

Тогда я понял, что греческий долговой кризис был в равной степени геополитической проблемой, как и проблемой глобальных финансов, которая обнажила неразрешенные противоречия, лежащие в основе десятилетнего марша Европы к большей интеграции. В те головокружительные дни после падения Берлинской стены и в последующие годы методичной реструктуризации грандиозная архитектура этого проекта — общий рынок, евро, Европейский парламент и брюссельская бюрократия, наделенная полномочиями определять политику по широкому кругу вопросов регулирования — выражала оптимизм в отношении возможностей действительно единого континента, очищенного от ядовитого национализма, который подстегивал столетия кровавых конфликтов. В значительной степени эксперимент удался: В обмен на отказ от некоторых элементов своего суверенитета страны-члены Европейского союза наслаждались миром и всеобщим процветанием, возможно, не сравнимым ни с одним собранием людей в истории человечества.

Но национальная идентичность — различия в языке, культуре, истории и уровне экономического развития — это упрямая вещь. И по мере усугубления экономического кризиса все те различия, которые в хорошие времена были прикрыты бумагой, стали выходить на первый план. Насколько граждане более богатых и эффективных европейских стран готовы взять на себя обязательства соседней страны или видеть, как их налоги перераспределяются в пользу тех, кто находится за пределами их границ? Примут ли граждане стран, находящихся в экономическом кризисе, жертвы, навязанные им далекими чиновниками, с которыми они не чувствуют родства и над которыми у них практически нет власти? По мере того, как разгорались дебаты о Греции, публичные дискуссии в некоторых из стран-членов ЕС, таких как Германия, Франция и Нидерланды, иногда выходили за рамки неодобрения политики греческого правительства и переходили в более широкое обвинение греческого народа — как он небрежно относится к работе или как он терпим к коррупции и считает основные обязанности, такие как уплата налогов, просто необязательными. Или, как я услышал, как один чиновник Евросоюза неопределенного происхождения говорил другому, пока я мыл руки в туалете на саммите G8:

"Они думают не так, как мы".

Такие лидеры, как Меркель и Саркози, были слишком заинтересованы в единстве Европы, чтобы пользоваться такими стереотипами, но их политика диктовала им осторожность при согласовании любого плана спасения. Я заметил, что они редко упоминали о том, что немецкие и французские банки были одними из крупнейших кредиторов Греции, или что большая часть накопленного греками долга была получена за счет покупки немецкого и французского экспорта — факты, которые могли бы прояснить избирателям, почему спасение греков от дефолта равносильно спасению их собственных банков и промышленности. Возможно, они опасались, что такое признание переключит внимание избирателей с неудач сменявших друг друга греческих правительств на неудачи немецких и французских чиновников, которым было поручено контролировать практику банковского кредитования. А может быть, они опасались, что если их избиратели полностью осознают основные последствия европейской интеграции — степень, в которой их экономические судьбы, к добру и к худу, оказались связанными с судьбами людей, которые "не такие, как мы", — то это может им не понравиться.

В любом случае, к началу мая финансовые рынки стали настолько страшными, что европейские лидеры столкнулись с реальностью. Они согласились на совместный кредитный пакет ЕС и МВФ, который позволил бы Греции осуществлять платежи в течение следующих трех лет. Пакет по-прежнему включал меры жесткой экономии, которые, как знали все участники, будут слишком обременительными для греческого правительства, но, по крайней мере, это дало правительствам других стран ЕС политическое прикрытие, необходимое для одобрения сделки. Позже в этом году страны еврозоны также предварительно согласились на создание брандмауэра в тех масштабах, которые предлагал Тим, но без обязательного требования "стрижки". Европейские финансовые рынки останутся в роликах на протяжении всего 2010 года, и ситуация не только в Греции, но и в Ирландии, Португалии, Испании и Италии оставалась опасной. Не имея рычагов давления для постоянного решения основных проблем Европы, мы с Тимом должны были довольствоваться тем, что временно помогли обезвредить еще одну бомбу.

Что касается влияния кризиса на экономику США, то импульс, который набрало восстановление экономики в начале года, резко оборвался. Новости из Греции резко обвалили американский фондовый рынок. Деловая уверенность, измеряемая ежемесячными опросами, также упала, поскольку новая неопределенность заставила менеджеров отложить запланированные инвестиции. Отчет о занятости за июнь вернулся на отрицательную территорию и останется таким до осени.

"Лето восстановления" оказалось неудачным.

В тот второй год настроение в Белом доме изменилось. Дело не в том, что кто-то стал воспринимать это место как должное; каждый день, в конце концов, приносил новые напоминания о том, насколько нам выпала честь участвовать в написании истории. И уж точно не было никакого снижения усилий. Для стороннего наблюдателя собрания сотрудников могли выглядеть более непринужденно, поскольку люди узнавали друг друга и знакомились со своими ролями и обязанностями. Но под непринужденным шушуканьем все понимали, что речь идет о больших ставках, о необходимости выполнять даже рутинные задания в соответствии с самыми строгими стандартами. Мне никогда не приходилось говорить кому-либо в Белом доме, что нужно усердно работать или пройти лишнюю милю. Их собственный страх провалить работу, разочаровать меня, коллег, избирателей, которые рассчитывали на нас, побуждал людей гораздо больше, чем любые мои увещевания.

Все постоянно испытывали недостаток сна. Редко кто из старших сотрудников работал меньше двенадцати часов в день, и почти все они приезжали хотя бы на часть выходных. У них не было минутной поездки на работу, как у меня, или целого штата поваров, камердинеров, дворецких и помощников, чтобы ходить по магазинам, готовить, забирать вещи из химчистки или отводить детей в школу. Одинокие сотрудники оставались одинокими дольше, чем им хотелось бы. Те сотрудники, которым повезло иметь партнеров, часто полагались на перегруженного и одинокого супруга, что создавало хроническую напряженность в семье, с которой мы с Мишель были более чем знакомы. Люди пропускали футбольные матчи и танцевальные концерты своих детей. Люди приходили домой слишком поздно, чтобы уложить малышей спать. Такие люди, как Рам, Экс и другие, которые решили не подвергать свои семьи переезду в Вашингтон, практически не видели своих супругов и детей.