Чтение онлайн

От чернокожих людей требовалось многого, для этого нужна была смесь оптимизма и стратегического терпения. Когда я пытался провести избирателей и свою собственную кампанию по этой неизведанной территории, мне постоянно напоминали, что это не абстрактное упражнение. Я был связан с конкретными сообществами из плоти и крови, наполненными мужчинами и женщинами, у которых были свои императивы и своя личная история — включая пастора, который, казалось, воплощал в себе все противоречивые импульсы, которые я пытался загнать в угол.

Я впервые встретил преподобного Джеремайю А. Райта-младшего в дни моей организаторской деятельности. Его церковь, Объединенная церковь Христа Тринити, была одной из крупнейших в Чикаго. Сын баптистского священника и школьного администратора из Филадельфии, он вырос в традициях черной церкви и одновременно посещал самые престижные и в основном белые школы города. Вместо того чтобы сразу идти в священники, он бросил колледж и пошел служить в морскую пехоту, а затем в военно-морской флот США, где прошел подготовку в качестве сердечно-легочного техника и служил в составе медицинской команды, ухаживавшей за Линдоном Джонсоном после его операции в 1966 году. В 1967 году он поступил в Университет Говарда и, как и многие чернокожие в те бурные годы, впитал в себя мощную риторику Black Power, интерес ко всему африканскому и левую критику американского общественного строя. К моменту окончания семинарии он также усвоил теологию освобождения черных Джеймса Коуна — взгляд на христианство, который утверждал центральное место опыта черных, но не из-за какого-то врожденного расового превосходства, а потому что, по словам Коуна, Бог видит мир глазами тех, кто наиболее угнетен.

То, что преподобный Райт стал пастором в подавляющем большинстве белой деноминации, дает некоторое представление о его практической стороне; Объединенная церковь Христа не только ценила серьезную ученость — то, что он подчеркивал каждое воскресенье, — но у нее были деньги и инфраструктура, чтобы помочь ему создать свою общину. То, что когда-то было скромной церковью с менее чем сотней прихожан, за время его работы выросло до шести тысяч человек. Это было веселое, шумное место, в котором собралось множество людей, составляющих Черный Чикаго: банкиры и бывшие члены банд, рясы из кенте и костюмы от Brooks Brothers, хор, который мог исполнить классический госпел и "Хор Аллилуйя" за одну службу. Его проповеди были полны поп-стилей, сленга, юмора и подлинной религиозной проницательности, что не только вызывало одобрительные возгласы прихожан, но и упрочило его репутацию одного из лучших проповедников в стране.

Бывали времена, когда проповеди преподобного Райта казались мне немного перегруженными. Посреди научного изложения Книги Матфея или Луки он мог вставить язвительную критику американской войны с наркотиками, американского милитаризма, капиталистической жадности или непримиримости американского расизма — разглагольствования, которые обычно были основаны на фактах, но лишены контекста. Часто они звучали устаревшими, как будто он выступал в роли преподавателя колледжа 1968 года, а не вел процветающую паству, в которую входили полицейские командиры, знаменитости, богатые бизнесмены и директор чикагской школы. И очень часто то, что он говорил, было просто неправильным, близким к теориям заговора, которые можно было услышать поздно вечером на радиостанциях общественного доступа или в парикмахерской на соседней улице. Казалось, что этот эрудированный, средних лет, светлокожий чернокожий мужчина напрягался, пытаясь "сохранить реальность". А может быть, он просто осознавал — как в своей общине, так и в самом себе — периодическую потребность дать волю чувствам, выпустить сдерживаемый гнев, накопившийся за всю жизнь борьбы перед лицом хронического расизма, к черту разум и логику.

Все это я знал. И все же для меня, особенно когда я был молодым человеком, все еще разбирающимся со своими убеждениями и своим местом в черной общине Чикаго, хорошее в преподобном Райте с лихвой перевешивало его недостатки, так же как мое восхищение общиной и ее служением перевешивало мой более широкий скептицизм по отношению к организованной религии. В конце концов мы с Мишель стали прихожанами "Троицы", хотя оказались не очень прихожанами. Как и я, Мишель не воспитывалась в особо религиозной семье, и то, что начиналось как посещение раз в месяц, со временем становилось все реже. Но когда мы все-таки ходили, это было значимо, и по мере того, как моя политическая карьера развивалась, я стал приглашать преподобного Райта выступить с заступлением или благословением на ключевых мероприятиях.

Таков был план на тот день, когда я объявил о своем выдвижении. Преподобный Райт должен был возглавить молитву перед моим появлением на сцене. Однако по дороге в Спрингфилд за день до мероприятия мне срочно позвонил Экс и спросил, не видел ли я статью в Rolling Stone, только что опубликованную о моем выдвижении. Очевидно, репортер присутствовал на недавней службе в Тринити, впитал пламенную проповедь преподобного Райта и процитировал ее в своей статье.

"Он цитирует слова… подождите, дайте мне прочитать: 'Мы верим в превосходство белых и неполноценность черных и верим в это больше, чем в Бога'. "

"Серьезно?"

"Я думаю, справедливо будет сказать, что если он завтра произнесет речь, то он станет главной темой… по крайней мере, на Fox News".

Сама статья давала в целом справедливое представление об Иеремии Райте и служении "Тринити", и я не удивился, что мой пастор указал на разрыв между исповедуемыми Америкой христианскими идеалами и ее жестокой расовой историей. Тем не менее, язык, который он использовал, был более зажигательным, чем все, что я слышал раньше, и хотя часть меня была разочарована постоянной необходимостью смягчать в угоду белым людям тупую правду о расе в этой стране, с точки зрения практической политики я знал, что Экс был прав.

После обеда я позвонил преподобному Райту и спросил, не согласится ли он пропустить публичное воззвание и вместо этого предложить нам с Мишель частную молитву перед моим выступлением. Я мог сказать, что он был уязвлен, но в конечном итоге — к огромному облегчению моей команды — он согласился с новым планом.

Для меня этот эпизод всколыхнул все сомнения, которые я все еще испытывал по поводу возможности баллотироваться на высший пост в стране. Одно дело — интегрировать свою собственную жизнь — со временем научиться легко перемещаться между черными и белыми кругами, служить переводчиком и мостом между семьей, друзьями, знакомыми и коллегами, устанавливая связи по постоянно расширяющейся орбите, пока я не почувствовал, что наконец-то могу познать мир своих бабушек и дедушек и мир преподобного Райта как единое целое. Но как объяснить эти связи миллионам незнакомых людей? Представить, что президентская кампания, со всем ее шумом, искажениями и упрощениями, может каким-то образом пробиться сквозь обиду, страх и подозрения, которые формировались четыреста лет? Реальность американских расовых отношений была слишком сложной, чтобы свести ее к одному звуковому фрагменту. Черт возьми, я сам был слишком сложным, контуры моей жизни были слишком запутанными и незнакомыми для среднего американца, чтобы я мог искренне полагать, что смогу справиться с этой задачей.

МОЖЕТ БЫТЬ, если бы статья в Rolling Stone вышла раньше, предвещая грядущие проблемы, я бы решил не баллотироваться. Трудно сказать. Я точно знаю, что по иронии судьбы, а может быть, по провидению, именно другой пастор и близкий друг преподобного Райта, доктор Отис Мосс-младший, помог мне преодолеть мои сомнения.

Отис Мосс был ветераном движения за гражданские права, близким другом и соратником доктора Кинга, пастором одной из крупнейших церквей в Кливленде, штат Огайо, и бывшим советником президента Джимми Картера. Я не знал его хорошо, но после публикации статьи он позвонил мне однажды вечером, чтобы предложить поддержку. Он узнал о трудностях с Иеремией, сказал он, и слышал голоса в черном сообществе, утверждающие, что я еще не готов, или слишком радикален, или слишком мейнстримный, или недостаточно черный. Он ожидал, что путь будет только труднее, но призвал меня не падать духом.

"Каждое поколение ограничено тем, что оно знает", — сказал мне доктор Мосс. "Те из нас, кто был частью движения, гиганты, как Мартин, лейтенанты и пехотинцы, как я… мы — поколение Моисея. Мы маршировали, мы заседали, мы попадали в тюрьмы, иногда вопреки нашим старшим, но на самом деле мы опирались на то, что сделали они. Мы, можно сказать, вывели нас из Египта. Но мы могли продвинуться только так далеко.

"Ты, Барак, принадлежишь к поколению Джошуа. Ты и такие, как ты, несете ответственность за следующий этап пути. Такие люди, как я, могут предложить мудрость нашего опыта. Возможно, вы сможете научиться на некоторых наших ошибках. Но в конечном итоге именно вам, с Божьей помощью, предстоит развить то, что мы сделали, и вывести наш народ и эту страну из пустыни".

Трудно переоценить, насколько эти слова укрепили меня, прозвучав почти за год до нашей победы в Айове; что значило, когда кто-то, столь тесно связанный с источником моего раннего вдохновения, сказал, что то, что я пытаюсь сделать, того стоит, что это не просто упражнение в тщеславии или амбициях, а скорее часть непрерывной цепи прогресса. Практически, именно благодаря готовности доктора Мосса и других бывших коллег доктора Кинга, таких как преподобный К. Т. Вивиан из Атланты и преподобный Джозеф Лоури из Южной христианской лидерской конференции, возложить на меня свои пресловутые руки, поручившись за меня как за продолжение их исторической работы, большее число чернокожих лидеров не переметнулись в лагерь Хиллари.