Чтение онлайн

"НЕ СУЩЕСТВУЕТ черной Америки, белой Америки, латиноамериканской Америки и азиатской Америки. Есть Соединенные Штаты Америки".

Вероятно, эта фраза больше всего запомнилась из моей речи на съезде в 2004 году. Я задумывал ее скорее как заявление о стремлении, чем как описание реальности, но это было стремление, в которое я верил, и реальность, к которой я стремился. Идея о том, что наше общее человечество имеет большее значение, чем наши различия, была вшита в мою ДНК. Она также описывала то, что я считал практическим взглядом на политику: В демократическом обществе для осуществления больших перемен необходимо большинство, а в Америке это означало создание коалиций по расовому и этническому признаку.

Безусловно, так было и со мной в Айове, где афроамериканцы составляли менее 3 процентов населения. Изо дня в день наша кампания не считала это препятствием, а просто фактом жизни. Наши организаторы сталкивались с очагами расовой неприязни, иногда открыто высказываемой даже потенциальными сторонниками ("Да, я думаю о том, чтобы проголосовать за ниггера", звучало не раз). Однако нередко враждебность выходила за рамки грубого замечания или хлопнувшей двери. Одна из наших самых любимых сторонниц проснулась за день до Рождества и обнаружила, что ее двор усеян сорванными знаками OBAMA, а дом разгромлен и исписан расовыми эпитетами. Чаще всего встречались не подлости, а тупость: наши волонтеры получали замечания, которые знакомы любому чернокожему человеку, проведшему время в среде преимущественно белых, — вариации на тему "Я не считаю его чернокожим, на самом деле…. Я имею в виду, он такой умный".

Однако в большинстве своем белые избиратели в Айове оказались такими же, как и те, кого я обхаживал всего несколькими годами ранее в штате Иллинойс, дружелюбными, вдумчивыми и открытыми к моей кандидатуре, их меньше волновал мой цвет кожи или даже мое мусульманское имя, чем моя молодость и отсутствие опыта, мои планы по созданию рабочих мест или прекращению войны в Ираке.

Что касается моих политических советников, то наша работа заключалась в том, чтобы сохранить это положение. Не то чтобы мы уклонялись от расовых вопросов. Наш веб-сайт четко обозначил мою позицию по таким горячим темам, как иммиграционная реформа и гражданские права. Если бы меня спросили в городском совете, я бы без колебаний объяснил сельской, полностью белой аудитории реалии расового профилирования или дискриминации при приеме на работу. Внутри кампании Плауфф и Экс прислушивались к проблемам чернокожих и латиноамериканских членов команды, независимо от того, хотел ли кто-то подправить телевизионную рекламу ("Можем ли мы включить хотя бы одно черное лицо, кроме лица Барака?" (По крайней мере, в этом отношении мир опытных политических оперативников высокого уровня не сильно отличался от мира других профессий, поскольку цветные молодые люди постоянно имели меньший доступ к наставникам и сетям — и не могли позволить себе согласиться на неоплачиваемую стажировку, которая могла бы поставить их на быстрый путь к ведению национальных кампаний. Это была одна из тех вещей, которые я был полон решимости помочь изменить".) Но Плауфф, Экс и Гиббс не извинялись за то, что отводили акцент на любой теме, которая могла бы быть названа расовым недовольством, или расколоть электорат по расовому признаку, или сделать что-либо, что привело бы к тому, что я стал бы "черным кандидатом". Для них формула расового прогресса была проста — мы должны победить. А это означало заручиться поддержкой не только либеральных белых студентов колледжей, но и избирателей, для которых образ меня в Белом доме был большим психологическим скачком.

"Поверь мне, — подшучивал Гиббс, — что бы еще они о тебе ни знали, люди заметили, что ты не похож на первых сорока двух президентов".

Между тем, я не испытывал недостатка в любви со стороны афроамериканцев после моего избрания в Сенат США. Местные отделения NAACP связывались со мной, желая вручить мне награды. Мои фотографии регулярно появлялись на страницах журналов Ebony и Jet. Каждая чернокожая женщина определенного возраста говорила мне, что я напоминаю ей ее сына. А любовь к Мишель была на совершенно другом уровне. Своими профессиональными качествами, поведением сестры-друга и беззаветной преданностью материнству она, казалось, воплощала в себе то, к чему стремились и на что надеялись многие черные семьи.

Несмотря на все это, отношение черных к моей кандидатуре было сложным, в немалой степени вызванным страхом. Ничто в опыте чернокожих не говорило им о том, что кто-то из них может выиграть номинацию от основной партии, а тем более президентство Соединенных Штатов. В сознании многих то, чего добились мы с Мишель, уже было чем-то вроде чуда. Стремиться дальше казалось глупостью, слишком близким полетом к солнцу.

"Говорю тебе, парень, — сказал мне Марти Несбитт вскоре после того, как я объявил о своем выдвижении, — моя мама беспокоится о тебе так же, как когда-то беспокоилась обо мне". Успешный предприниматель, бывшая звезда школьного футбола с внешностью молодого Джеки Робинсона, женатый на блестящем враче и имеющий пятерых замечательных детей, Марти казался воплощением американской мечты. Он был воспитан матерью-одиночкой, работавшей медсестрой в Колумбусе, штат Огайо; только благодаря специальной программе, разработанной для того, чтобы больше цветных молодых людей поступали в подготовительные школы и затем в колледж, Марти поднялся по лестнице из своего района, где большинство чернокожих мужчин могли надеяться лишь на жизнь на конвейере. Но когда после колледжа он решил оставить стабильную работу в General Motors ради более рискованного предприятия по инвестированию в недвижимость, его мать забеспокоилась, боясь, что он может потерять все, зайдя слишком далеко.

"Она считала меня сумасшедшим, если я отказывался от такой безопасности", — сказал мне Марти. "Так что представь, как моя мама и ее друзья относятся к тебе сейчас. Не просто баллотироваться в президенты, а действительно верить, что ты можешь стать президентом!".

Этот образ мышления не ограничивался рабочим классом. Мать Валери, чья семья олицетворяла черную профессиональную элиту сороковых и пятидесятых годов, была женой врача и одним из лидеров движения за дошкольное образование. Но в самом начале она выразила тот же скептицизм по отношению к моей кампании.

"Она хочет защитить тебя", — сказала Валери.

"От чего?" спросил я.

"От разочарования", — сказала она, оставив невысказанным более конкретный страх ее матери, что меня могут убить.

Мы слышали это снова и снова, особенно в первые месяцы кампании — защитный пессимизм, ощущение в черном сообществе, что Хиллари — более безопасный выбор. С такими национальными фигурами, как Джесси Джексон-младший (и более недовольный Джесси-старший), за нашей спиной, мы смогли получить хорошее количество ранних одобрений от афроамериканских лидеров, особенно от молодых. Но многие предпочли подождать и посмотреть, как я справлюсь, а другие чернокожие политики, бизнесмены и пасторы — то ли из искренней лояльности к Клинтонам, то ли из желания поддержать запредельного фаворита — выступили в поддержку Хиллари еще до того, как у меня появился шанс привести свои аргументы.

"Страна еще не готова", — сказал мне один конгрессмен, — "а у Клинтонов долгая память".

Между тем, были активисты и интеллектуалы, которые поддерживали меня, но рассматривали мою кампанию в чисто символических терминах, подобно предыдущим кампаниям Ширли Чисхолм, Джесси Джексона и Эла Шарптона, как полезную, хотя и преходящую платформу, с которой можно возвысить пророческий голос против расовой несправедливости. Не веря в возможность победы, они ожидали, что я займу самые бескомпромиссные позиции по всем вопросам, от позитивных действий до возмещения ущерба, и были постоянно начеку, ожидая любых намеков на то, что я, возможно, трачу слишком много времени и энергии на обхаживание средних, менее прогрессивных белых людей.

"Не будь одним из тех так называемых лидеров, которые принимают голоса чернокожих как должное", — сказал мне один из сторонников. Я с пониманием отнесся к этой критике, поскольку она была не совсем ошибочной. Многие демократические политики действительно воспринимали черных избирателей как должное — по крайней мере, с 1968 года, когда Ричард Никсон решил, что политика белого расового недовольства — самый верный путь к победе республиканцев, и тем самым оставил черных избирателей, которым некуда было идти. Этот расчет был сделан не только белыми демократами. Не было ни одного чернокожего выборного должностного лица, рассчитывавшего на голоса белых, чтобы остаться на посту, который не знал бы о том, от чего, по крайней мере, косвенно предостерегали Экс, Плауфф и Гиббс — что слишком большое внимание к гражданским правам, неправомерным действиям полиции или другим вопросам, которые считались специфическими для чернокожих, рискует вызвать подозрение, если не ответную реакцию, со стороны более широкого электората. Вы могли бы решить высказаться в любом случае, по совести, но вы понимали, что за это придется заплатить — что черные могут практиковать стандартную политику специальных интересов фермеров, любителей оружия или других этнических групп только на свой страх и риск.

Конечно, это была часть причины, по которой я участвовал в выборах, не так ли, чтобы помочь нам освободиться от таких ограничений? Чтобы заново представить себе, что возможно? Я не хотел быть ни просителем, всегда находящимся на периферии власти и ищущим милости у либеральных благодетелей, ни постоянным протестующим, полным праведного гнева в ожидании, когда белая Америка искупит свою вину. Оба пути были проторены; оба, на каком-то фундаментальном уровне, были рождены отчаянием.

Нет, главное было победить. Я хотел доказать черным, белым, американцам всех цветов кожи, что мы можем преодолеть старую логику, что мы можем сплотить рабочее большинство вокруг прогрессивной программы, что мы можем поставить такие вопросы, как неравенство или отсутствие возможностей для получения образования, в самый центр национальных дебатов, а затем действительно выполнить поставленные задачи.

Я знал, что для достижения этой цели мне необходимо использовать язык, обращенный ко всем американцам, и предлагать политику, которая касается каждого — первоклассное образование для каждого ребенка, качественное здравоохранение для каждого американца. Мне нужно было принять белых людей в качестве союзников, а не препятствий для перемен, и рассматривать борьбу афроамериканцев в контексте более широкой борьбы за честное, справедливое и щедрое общество.

Я понимал риски. Я слышал приглушенную критику, которая доносилась до меня не только от соперников, но и от друзей. Как акцент на универсальных программах часто означал, что льготы были менее непосредственно направлены на тех, кто больше всего в них нуждается. Как обращение к общим интересам сбрасывало со счетов продолжающиеся последствия дискриминации и позволяло белым избежать полной ответственности за наследие рабства, Джима Кроу и их собственные расовые взгляды. Как это накладывает на чернокожих людей психологическое бремя, заставляя их постоянно проглатывать законный гнев и разочарование во имя какого-то далекого идеала.