Чтение онлайн

– Нет. Но я завидую женщинам, у которых нет таких богатств, зато есть мужья, принадлежащие только им.

На следующий день, во время обеда, мадам Форжо доставила себе невинное удовольствие поразить кюре Сарразака.

– Ты, кажется, говорила мне, что была в Елисейском дворце? – спросила она Клер.

– Да, мама, дважды.

– Неужели, мадам? – воскликнул кюре. – И какое у вас впечатление от президента Пуанкаре?

– Он очень просто держится, господин кюре. Скромный, пунктуальный, довольно бесцветный. Прогуливаясь со мной в саду, он все время повторял: «Это моя супруга придумала устроить здесь розарий… Это моя супруга велела проложить тут аллею…» В тот день сады были очень красивы: на индийских каштанах распустились белые цветы с красными прожилками. Господин Пуанкаре объяснил мне, что все деревья Елисейского дворца наклоняются к центральному газону, потому что гумус там довольно рыхлый. «Это символично!» – сказал он мне.

– Вот как? И в чем же состоит этот символ?

– Не знаю, господин кюре. Мой муж пересказал президенту слова Клемансо: «Мы с Пуанкаре теперь близки, как два брата». И тогда президент воскликнул: «Согласен! Но при условии, что я буду младшим».

– Младшим братом! – удивился кюре. – Это очень любопытно!

После обеда Клер совершила длинную прогулку с Эдме Реваль.

– Знаете, а вы очень изменились, – сказала та.

– Я не замечала, – ответила Клер, – и в чем же?

– Вы стали еще красивее, еще блистательнее и свободнее, но в вас чувствуется горечь.

Клер вздохнула:

– Да, может быть. Жизнь так не похожа на то, как я себе ее представляла.

– Нельзя пытаться жить в воображаемом мире, – сказала Эдме. – Нужно исходить из того, что нам дано. А счастье… в конце концов, что такое счастье, если это не постоянная попытка создать себе счастье? Вот мой муж – он отнюдь не совершенство, и что с того?! Но я научилась любить его таким, какой он есть, и не помышляю изменить в нем ни одной черты его лица, ни одной его мысли. И он так же относится ко мне. Поэтому мы счастливы. По крайней мере были счастливы, пока жили вместе.

– А где же он теперь?

– В армии Манжена.

– Эдме очень умна, – сказала Клер матери, вечером. – Но она меня немного раздражает. Очень уж любит читать нравоучения. Не говорит, а вещает. Ей, видите ли, удалась ее супружеская жизнь, и она хочет возвести свой опыт в закон для всех остальных женщин. А где доказательство, что она права?

– Я с тобой вполне согласна, – сказала мадам Форжо. – Я просто засыпаю от ее разговоров.

– Ну, я не засыпаю, но мне уже тошно слушать, как она величает себя Счастливой Женщиной.

Клер поднялась в свою старую спаленку наверху башни. Она долго разглядывала четыре гравюры, посвященные Жанне д’Арк. Под одной из них она прочитала: «Пророчество Мерлина-волшебника: „Явится девственница, и конь ее будет попирать копытами спины лучников“». Ее маленький рабочий столик пребывал в том виде, в каком она его оставила. Клер выдвинула ящички и нашла там старые листки с набросками своих старых стихов. Перечитав некоторые из них, она вздохнула:

– Да, видимо, мне никогда в жизни не удастся ни сонет, ни любовь.

Она села в кресло. Из окна веяло туманом и ароматами сухих трав. Молочно-голубой лунный свет заливал поля. На минуту Клер погрузилась в раздумье, потом взяла карандаш и написала:

Тут она задумалась, устремив взгляд на листву за окном, купавшуюся в лунном сиянии.

«Ладно, приступим сразу ко второму терцету, – решила она, – а остальное придет само».

«Не хватает трех предыдущих строчек, – подумала она, – но их нетрудно будет зарифмовать: скажем, „в конце пути“… или что-нибудь в этом роде».

Но тут ей захотелось спать; она закрыла тетрадку и бросила ее в ящик. Миг спустя она уже лежала в своей постели, с наслаждением потягиваясь и ощущая приятную усталость.

В июле 1918 года победа внезапно перешла на сторону французов. Сотни танков Рено и Ларрака, вырвавшись из леса Виллер-Котре, прорвали брешь в неприятельских позициях и впервые добились отступления армий Людендорфа. А затем и Фош смял линию германского фронта стремительными ударами со всех сторон. От военных приходили ликующие письма. «Мы одолели их, патрон! – писал Роже Мартен. – И одолели тем методом, который вы всегда предлагали. Я буду всю жизнь гордиться своей причастностью к вашему делу!» На передовой солдаты видели старика в помятой фетровой шляпе, который размахивал толстой тростью, свирепо подгоняя генералов к победе. Это был Жорж Клемансо.

«Какие прекрасные новости! – писала мадам Форжо дочери. – И как был бы счастлив твой бедный отец! Увы, жертвоприношениям еще далеко до конца. Несчастная Эдме Реваль потеряла супруга, убитого 28 июля. Я ездила к ней: она держится мужественно, как истинная христианка, но на нее страшно смотреть. Тебе следовало бы написать ей теплое письмо. Несколько юношей из нашей деревни также погибли, и среди них сын кондитера Кейрола, которого так любил твой отец. Утешает лишь одно: сейчас французы сплотились еще теснее, чем прежде. Никто больше не говорит о политике. Все мы молимся за Клемансо, ибо он спасает Францию. И это замечательно. Когда же кончится эта война? Ты там, в Париже, слышишь и знаешь многое, так напиши мне…»

Будущее мира разыгрывалось в октябре 1918 года, между Парижем, Лондоном и Вашингтоном. Большинство людей ничего не знали о тайной драме, которая столкнула при обсуждении условий мирного договора президента Вильсона с главами европейских государств, но Клер, которая принимала у себя в доме многих помощников Полковника Хауза, [79] присутствовала на бурных дискуссиях, где служила переводчицей своему мужу.

– Следует ли понимать так, – спросил как-то вечером Ларрак у американского полковника Хиггинсона, [80] – что, если мы не примем «Четырнадцать пунктов», [81] Америка заключит с Германией сепаратный мир?

– Вне всякого сомнения, – холодно ответил Хиггинсон, и его слова упали, как нож гильотины, в мертвую тишину комнаты.

Хиггинсон был «профессором в мундире», с правильным, красивым лицом, с неспешным и монотонным голосом. Клер часто хотелось принять его сторону, а не только переводить, но Альбер был не согласен с американцем.

– В сущности, – сказал Ларрак, – ваш президент придает большее значение своей Лиге Наций, нежели равновесию сил в Европе?

– Президент убежден, что Лига Наций сделает бессмысленной применение силы, – ответил Хиггинсон.