Чтение онлайн

– Осторожнее! – сказала мадам Форжо. – У меня болит плечо. В чем дело? Почему ты вернулась?

Она внимательно разглядывала дочь, пораженная ее красотой, но еще и здоровым видом, и вполне сформировавшимся обликом, каким Клер не могла похвастаться, покидая Сарразак. Все три женщины вошли в гостиную, и Клер рассказала о событиях последних месяцев, чуточку погрешив против истины из самых благих побуждений. В этой подправленной специально для Сарразака версии Роланда Верье вообще не фигурировала, как будто ее и на свете не было.

– It was love at first sight? [64] – вопросила мисс Бринкер.

– Да, Мисси, это была любовь с первого взгляда. В первый же вечер, на ужине у Сибиллы, он говорил только со мной, рассказал мне о своей молодости, о том, как он начинал в индустрии. А на следующий день показал мне свой завод.

– Значит, это началось еще в мае? – спросила мадам Форжо, оторвавшись от лани, которую она вышивала мелкими стежками. – Но в твоих письмах ничего такого…

– Поймите, мама, я же не могла говорить об этом, пока не встал вопрос о свадьбе. Мне кажется, он боялся разницы в возрасте.

– Что ж, он поступил мудро, не желая подгонять события, – заключила мадам Форжо.

– When did he actually propose to you? [65] – спросила мисс Бринкер.

– Позавчера вечером, – ответила Клер, – на террасе у берега моря. И самое любопытное, что этот человек, такой всемогущий, держался как робкий юноша. Разумеется, я ответила, что должна посоветоваться с вами, мама, но Сибилла и Ларивьер были настолько уверены в вашем одобрении, что я не знала, как мне быть. И вероятно, дала ему понять, что согласна. Что вы об этом думаете, мама?

– А что я могу думать? Я изумлена, довольна, взволнована. Этот вопрос нужно задать не мне, а тебе. Ты счастлива?

– Представьте себе, не знаю. Это странно, не правда ли? Мне все кажется, что это не реальная история, а я – не ее героиня. Я ведь едва знаю его.

– Как его зовут?

– Альбер. Но, честно говоря, мысленно я никогда не называю его этим именем. Для меня, как и для Сибиллы, он – Ларрак или патрон.

– А родители у него еще живы? Он единственный сын?

– Понятия не имею! Это человек, которому не задают вопросы; он говорит, остальные слушают. Мама, а вас не пугает эта разница в возрасте?

– Ну, разве что слегка… Но этот недостаток компенсируют столько достоинств… Так сколько же ему лет?

– Сорок пять.

– И каков он собой?

– Отнюдь не безобразен. Лицо неправильное, худое, усталое, но выразительное… В разговоре он всегда скор и точен. Спрашивает: «Да или нет?» – и всегда нумерует свои аргументы: «Первое, второе, третье». О, погодите, он же передал для вас это письмо!

Клер вынула из ридикюля с широким перламутровым фермуаром (подарок Ларрака, который мадам Форжо уже приметила) листок и протянула его матери.

– Как?! – воскликнула мадам Форжо. – Он хочет венчаться в Париже? Но это противоречит всем правилам. Приход, к которому относится невеста, имеет преимущество.

– Поймите, мама, он не может оставить завод. Вы даже не представляете, какая на нем лежит ответственность! И потом, признаюсь вам, торжественная свадьба в Париже – такая, как была у Сибиллы, – доставит мне удовольствие. Замуж все-таки выходят один раз в жизни.

– Надеюсь, что так, – проворчала мадам Форжо. – В любом случае с его стороны очень деликатно было подумать о благотворительном взносе. В Сарразаке это произведет прекрасное впечатление… Итак, где ты хочешь разместиться? Я могу приготовить тебе голубую комнату, ту, где ночевали Блезы.

– Ни за что! Я хочу только в свою комнату. Может, я там буду спать в последний раз.

– Ну, прекрасно… Бринкер, дорогая, займитесь этим вместе с Леонтиной.

– Я пойду с вами, мисс Бринкер, – сказала Клер, – меня это развлечет. Я скоро вернусь, мама.

В вестибюле Клер нежно обняла за плечи мисс Бринкер:

– А вы, Мисси, что вы думаете об этом событии?

– Well, my dear, – ответила мисс Бринкер, – it had to come, sooner or later… And I am glad to see you marry a real old man, not one of those silly boys. [66]

Ставни были закрыты, в комнате пахло лавандой и пылью, и эти запахи воскресили в памяти Клер почти забытые дни: останки куклы Изабо в картонной коробке, Жанну д’Арк на костре, жалобную песнь про короля Рено, чтение Мопассана и махровое полотенце в дверной щели, чтобы скрыть полоску света. Вечером, когда она легла в кровать, простыни были такими же влажными и шершавыми, как в детстве. Стояла прекрасная летняя ночь, и в узеньком камине не было последних, умирающих языков пламени. Но Клер все равно вспоминала эти сполохи огня, чьи отражения некогда высматривала на стенах. Она свернулась в комочек, прижав колени к груди. Прежде эта поза предвещала сны. Могла ли она тогда представить себе, что у героя, которому суждено ее освободить, будет выразительное, усталое лицо ее будущего мужа!

«Но чего же я хотела? – думала она. – На что надеялась?»

Ей вспомнились Фауст и Маргарита в саду, сплетенные в целомудренном объятии; потом каменные Возлежащие, застывшие в вечной своей нежности. Она вздрогнула и заснула. Во сне она увидела гильотину; вокруг стояли мужчины и женщины в одежде времен Революции; она – Клер Форжо – была жертвой, а палач походил на Ларрака.

Недели, прошедшие между помолвкой Клер и ее свадьбой, были заполнены множеством ненужных, бессмысленных и традиционных занятий, почти не оставлявших ей времени для счастья или страха. Нужно было заказывать приданое, терпеть бесконечно долгие примерки, выбирать меховые манто в разгар августа, дождливого и знойного, присутствовать на обедах, которые устраивали дальние родственники семейства Форжо или друзья Ларрака. Сам он предпочел бы скромное и быстрое венчание в Версале.

– Ненавижу церемонии, – сказал он Клер. – Прошу вас, избавьте меня от свадебных шествий и маршей. Страна воюет. Так зачем отрывать от дела ради таких пустяков четыре тысячи человек?

Но Клер воспротивилась, выказав неожиданное упрямство, которое и сама считала ребяческим. Лишиться белого свадебного платья – нет, это казалось ей дурным предзнаменованием для будущей супружеской жизни. Она корила себя: «Он прав. Мы ведь действительно воюем, и для него, больше чем для кого-нибудь другого, скромная простота свидетельствовала бы о хорошем вкусе». Одна фраза, сказанная когда-то мисс Бринкер, играла важную роль в ее болезненном желании оказаться в день своей свадьбы в центре торжественной церемонии. «Неужто вы не понимаете, – восклицала мисс Бринкер, когда Сибилла выходила замуж за Роже Мартена, – что все это – органная музыка, фимиам, цветы – служит лишь прикрытием того постыдного акта, который за этим последует?!»

Страх перед мужчиной, который породили в Клер наставления старой девы, несколько померк, оттесненный на задний план бурной новой жизнью, но и там, копошась в джунглях Неназываемого, он время от времени заставлял девушку вздрагивать от леденящего чувства близости неизбежного жертвоприношения.

Она тоскливо вспоминала фразу из Мольера: «Как можно смириться с мыслью, что придется лежать рядом с совсем голым мужчиной?» Правда, Мольер сочинил это в насмешку над Жеманницей, которая решила отказаться от плотских радостей брака. [67] Но и сама Клер испытывала панический страх, думая о том, как разделит свою комнату и постель с «совсем голым мужчиной». Иногда при виде входящего Ларрака ей невольно хотелось съежиться. Однако ее будущий муж держался с ней в высшей степени почтительно и корректно. Он никогда не оставался с ней наедине. В будни они ужинали у мадам Форжо, у Сибиллы или же посещали вместе с ними один из ресторанов Булонского леса. Воскресенья все проводили в Версале. В комнатах, где жила Клер, всюду стояли белые цветы – об этом заботился Ларивьер. Почти каждый вечер она получала какой-нибудь дорогой подарок. Альбер Ларрак преподнес ей кольцо с бриллиантом необыкновенной чистоты, ограненным, как изумруд, и она любовалась им с удовольствием, удивлявшим ее саму. «Может быть, это символ?» – спрашивала она себя, поглаживая пальцем сверкающий плоский камень, красивый, гладкий, холодный и твердый.