Чтение онлайн

– По здравом размышлении все-таки сила, и только сила, разрешает все вопросы, – возразил Ларрак. – Международный трибунал может вершить правосудие лишь в том случае, когда за ним стоит сила той или иной страны. Лига Наций будет обладать авторитетом лишь при наличии пушек.

– Есть такие моральные силы, – парировал Хиггинсон, – которые гораздо могущественней военных. Правительство Соединенных Штатов никогда не держало в мирное время большую регулярную армию, способную подавить мятеж, серьезный или мелкий. Ее заменяет сила общественного мнения.

– Иными словами, вы считаете, что сила духа американского народа поддержит, в случае надобности, его правительство, – подытожил Ларрак, пожав плечами. – Подобная уверенность, конечно, хороша в вопросах внутренней политики, но при внешних конфликтах без организованной армии не обойтись. Безоружное большинство наверняка потерпит поражение, а победит хорошо обученное меньшинство, возглавляемое опытными руководителями. Ни пишущая машинка, ни библия президента Вильсона не упрочат мировой порядок. Если вы не разоружите Германию, вся эта авантюра начнется вновь.

– Вся эта авантюра начнется вновь, если вы будете третировать Германию, – отрезал Хиггинсон.

Глубоко посаженные глаза Ларрака зло блеснули. Он не привык к такому упорному сопротивлению.

Клер старательно подбирала точные английские эквиваленты, которые, помимо ее воли, складывались в банальный александрийский стих: «Наилучший из пактов не может быть вечен…»

А Шарль Форжо, неисправимый биржевой игрок, спросил:

– Как вы думаете, полковник, что станет с американскими промышленными акциями после войны?

– Они резко поднимутся в цене, – ответил Хиггинсон. – Нам предстоит настоящий бум. Вы только представьте себе, сколько всего придется заменить на нашей планете!

И Клер подумала: «Ну да, после того как чья-то нога разворошит муравейник, муравьи забегают, засуетятся и горы свернут, чтобы все вернуть на место. Они ведь такие упорные. А затем какой-нибудь новый бог, спустившийся с Олимпа, опять разрушит концом своего жезла их новое жилище. „Наилучший из пактов не может быть вечен…“».

Однако вскоре все циничные соображения бесследно растворились в буре восторга по случаю перемирия. Клер и Сибилла замешались в обезумевшую от радости толпу, которая с песнями тащила по Елисейским Полям пушки. И они тоже пели вместе с остальными. Это был один из тех потрясающих дней, когда люди забывают о своих личных делах и сливаются в каком-то мистическом экстазе в единое целое, ощущая себя частицами общей нации. Клер уже было почувствовала себя счастливой, но после благополучной развязки военной драмы занавес поднялся над драмой мирного времени.

28 июня 1918 года. В день подписания договора супруги Ларрак устроили торжественный прием в своем версальском саду. В числе гостей были Ламбер-Леклерки, Тианжи, полковник Хиггинсон, Роланда Верье, Шарль Форжо. Церемония подписания Версальского договора в Зеркальной галерее прошла вполне достойно, однако многих присутствующих не оставляло странное чувство беспокойства.

Вечером Ларраки остались в Версале. На уик-энд Альбер пригласил Сибиллу с мужем. Роже наконец демобилизовался (после непонятных задержек, которые Сибилла приписывала – возможно, и несправедливо – проискам Роланды).

– Надеюсь, ты вернешь Роже его должность? – спросила Клер мужа.

– Неужели ты в этом сомневалась?

– А что же будет с Гийомом Верье?

– Он останется помощником Роже, если захочет. А не захочет – его дело.

Гийом Верье отказался, но без всяких обид.

– Я предвидел эту ситуацию, – сказал он Ларраку, – и получил интересные предложения. Может быть, поеду в Польшу и организую там производство грузовиков и танков.

– Превосходная идея! – одобрил Ларрак. – Польша станет, как и Франция, естественной союзницей против Германии. А Роланду не пугает такая перемена климата?

– Нет, не думаю. Похоже, варшавское общество очень гостеприимно. Я уверен, что моя жена будет пользоваться там большим успехом. И потом, ничто не помешает ей каждый год проводить несколько месяцев в Париже.

Клер с радостью услышала, что ее сопернице, которую она до сих пор побаивалась, предстоит отъезд.

Среди всех продуктов производства на земле нет более скоропортящегося товара, чем победа. В обмен на полтора миллиона погибших мир в 1919 году удостоил Францию весьма куцего триумфа. Сама Франция в 1920-м сделала выбор в пользу партии так называемого голубого небосвода. [82] Когда же затихло эхо последних фанфар, над планетой нависла тишина, полная угроз. Вскоре артериола, лопнувшая в мозгу Вудро Вильсона, парализовала Лигу Наций. Англия, одержимая мифом баланса власти, стала противницей Франции как в арабском мире, так и в германском. Франк, искусственно укрепляемый во время войны, грозил обвалом. Французы, растерянные, подавленные, горько разочарованные, становились циничными и несправедливыми. Освободитель территорий Клемансо был устранен. Пуанкаре, пребывавший в полуотставке, шел к тому же. Прирожденную благожелательность и доброту Бриана, с его инстинктивной тягой к компромиссу, враги обратили в преступление, и невинная партия в гольф, которую он сыграл с Ллойд-Джорджем в Каннах, стала в глазах англофобов унизительным символом вассальной зависимости.

На этом эпическом полотне отдельные человеческие судьбы выглядели всего лишь слабыми, бледными мазками. Эдме Реваль, овдовев, сняла маленькую квартирку в Париже, на Бетюнской набережной острова Сен-Луи, и посвятила себя воспитанию детей; Сибилла Мартен родила сына и назвала его Раулем, в память о дяде-генерале. Шарль Форжо играл на повышение франка и с замечательной энергией разорял своих клиентов и членов собственной семьи. Альбер Ларрак готовился к экономическому кризису, который считал неизбежным.

– Что сейчас главное? – говорил он жене и друзьям в своих послеобеденных монологах. – Главное в том, чтобы во времена мира поддерживать массовое производство на том же уровне, который позволил нам выиграть войну. Это понятно. Какие условия необходимы и достаточны для решения этой проблемы? Первое: наладить выпуск простых, недорогих моделей, которые были бы по карману широким народным массам. Сорокасильный лимузин с шофером всегда был и останется предметом роскоши, не имеющим социальной ценности. Я же намерен запустить в производство машину в пять лошадиных сил, на которой сможет ездить любой фермер, любая домашняя хозяйка… Второе: выйти за пределы внутреннего, французского рынка, который, оставаясь в своих прежних границах, очень скоро захлебнется. Это тоже понятно. Второе зависит от дипломатических и торговых соглашений. То есть это задача набережной Орсэ [83] и улицы Гренель. [84] При умелом ведении дел мы сможем заполучить прекрасную клиентуру из малых государств Европы, Азии и Африки. А вот первое – это наша задача, задача производителей. В чем она заключается? Нам необходимо и достаточно: а) чтобы произведенный нами продукт был нужен всем; б) чтобы он был по карману людям скромного достатка; в) чтобы он обладал наилучшими качествами в своей категории. В том, что касается автомобилей, мы уже близки ко всем трем вышеперечисленным требованиям. Рассмотрим теперь другие проблемы. Радиопромышленность уже развивается – значит, нужно наладить выпуск лучших радиоприемников. И возможно, следует заняться производством лучших семейных аэропланов.

Клер теперь постоянно чувствовала усталость; она завидовала неисчерпаемой физической и умственной энергии мужа, но ей все чаще и чаще хотелось пожить, пусть и недолго, вдали от радиоактивной зоны, которую Ларрак создавал вокруг себя. Приближенные патрона, которые вот уже четыре года с тревогой ощупывали глазами живот «хозяйки», наконец-то успокоились: этот живот начал округляться. Клер очень тяжело переносила беременность, ее мучили неудержимые приступы рвоты и внезапные обмороки. По совету своего врача, доктора Крэ, она переселилась в Версаль и провела там три месяца, почти не вставая с постели. Эта уединенная жизнь стала для нее временем неотрывного чтения: она вернулась к Бальзаку и Толстому, открыла для себя Достоевского и наконец оценила Пруста, с чьими романами ее когда-то познакомила Эдме. Альбер навещал ее в конце недели, а по воскресеньям играл в гольф в Сен-Клу. Он нежно относился к жене и с восторгом говорил о долгожданном сыне, которого хотел назвать, как это принято в американских династиях, Альбером-младшим, однако некоторые посетительницы с невинным коварством намекали Клер, что его видели в Париже с другими женщинами. Но ей было сейчас слишком плохо, чтобы реагировать. И даже если это правда, думала Клер, она легко завоюет Альбера снова, как только оправится от родов и сможет разделить с ним его жизнь.