Чтение онлайн

Сам Василий Иванович наблюдал за "подвигами" Коновалова с нарастающим беспокойством. Всё началось ещё с того, что "георгиевские" поселились не где-нибудь, а в "Кашматцкой бухте под Тонким мысом, где были у нас построены зимовья для промыслу лисьева". Затем, как рапортовал Малахов на Кадьяк, беспокойный пришелец "у Коломина иноземцев всех обрал также и каюр да и от нас увес 10 байдарок". Это происшествие вызывало у Василия Ивановича наибольшую досаду. Ведь в своё время он сам "ездил в бухту Качитьмак и уговорил кенайцов по их желанью 10 байдарок так они совсем к нам и переехали и жили", до тех пор, пока в отсутствие Малахова сюда не явился на двух байдарках Григорий Коновалов. Лебедевский передовщик "приехал и сказал им что я и казаков де отсель на Кадьяк прогоню а вас не отпущу, у меня казаков много, жен ваших всех возму в каюры, польстил несколько и согласились они с ним, так и уехали".

Сам Лебедев-Ласточкин и его "господа компанионы" были слишком далеко, чтобы непосредственно вмешаться и рассудить спор своих людей. Баранов же, судя по всему, не мог сразу решить, как следует ему поступить в подобной ситуации. Василий Малахов, прочтя послание Коломина, для начала направил к лебедевцам своего промышленного Никифора Кухтырева. Этот посланник посетил обе враждующие партии и в ходе поездки вполне мог заметить "многие грубиянские поступки" Коновалова, доложив о том по возвращении в Александровскую крепость. Однако никаких мер со стороны Малахова после этой инспекции не последовало. Он ожидал указаний от Баранова.

Зато Коновалов продолжал действовать с ещё большим размахом. Решив ускорить осуществление давнишней своей угрозы, он послал в ночь на 4 декабря отряд во главе с Щепиным и Лосевым в набег на Георгиевскую крепость. Вооружённые коноваловцы силой увели к себе служащих Коломина - "безродных и кадьякцев", угрожая при сопротивлении рубить им тесаками головы. Артель Коломина в одночасье осталась без работников и привычной обслуги. Их самих было слишком мало, чтобы одновременно вести промысел, заботиться о пропитании и, вдобавок, обеспечивать себе безопасность. В ближайшем индейском становище им, правда, удалось добыть для себя трёх рабов, но неутомимый Лосев перехватил их на обратном пути и отбил невольников. Когда Коломин в очередной раз упрекнул грабителей в том, что они "так беззаконно стесняют своих одноземцов", то от Лосева "толко получил в резолюцию … злобное ругательство и угрозы".

Не принёс облегчения и новый год: 10 февраля 1792 г. коноваловцы напали на коломинцев - алеута Андрея Козицына, камчадала Спиридона Лазарева и кадьякца Ивана Синякова,- которых разоружили, связали, избили и, уведя с собой, забили в колодки. Коломин послал им на выручку артельного старосту Дружинина. Ему Коновалов с предельной откровенностью заявил: "Всех перехватаю и приведу в совершенное повиновение", - после чего велел заковать в кандалы и самого посланца. Компанейское имущество коломинской артели, которым по своей должности заведовал Дружинин, осталось без присмотра.

Доведённый до отчаяния, Коломин стал с ещё большей настойчивостью взывать о помощи к своим соседям- шелиховцам. Конкуренты казались ему менее опасными, чем буйные сотоварищи. Прибыв к Малахову, он нашёл у него полное понимание. Успехи и замыслы Коновалова серьёзно беспокоили шелиховского передовщика. Прибывший с Коломиным промышленный Чернышев сообщил, что у Коновалова в итоге зимнего промысла уже скопилось "бобров десятков до пяти ста и бобров руских соболей близко тысечи … и по такому промыслу и Канавалов отсель не пойдет а будет довольствоватца промыслами здесь". Малахов лично встречался с Коноваловым и вынес из этой встречи самые неблагоприятные впечатления. По мнению Малахова, у Коновалова просто закружилась голова от власти и сознания собственной значимости: "человек он такой гордой себе ныне примеру не может знать, получил такой чин, передовщиком и мореходом, болтает, что я ныне такой передовщик, еще первей вашего, имею и вашего командира под началом быть у себя, что буду к нему писать о своей нужде и ему нельзя будет отказать, чево потребую".

Коломин, ища помощи против Коновалова, готов был на всё. Он обещал Малахову отдать ему всех своих аманат, отнятых Коноваловым, а если по осени за ним не придёт судно из Охотска, то просил принять своих людей в Северо-Западную компанию. После этого он лично отправился на Кадьяк для переговоров непосредственно с самим Барановым. В начале марта 1792 г. он вместе со своим доверенным промышленным Михаилом Чернышевым прибывает в Павловскую Гавань. Здесь они обращаются к Александру Андреевичу, а в его лице и ко всей шелиховской компании, с просьбой: "Взойти в защищение, усилием занимать емста, прежде Коновалова примиренные, стеснять и угнетать ему иноверцов недопустить, абы труды, употреблённые на примирение, не остались вотще и народы все Кенайской губы не отторглись … принять нас и аманат с народами преданных в своё покровительство".

Получив столь недвусмысленное предложение, Баранов уже не мог не вмешаться в лебедевские распри. Вероятно, буйный Коновалов внушал ему определённые опасения, особенно накануне весеннего промысла, а Коломин представлялся более удобной фигурой в качестве соседа и начальника артели конкурентов. Были у Баранова и некоторые права для того, чтобы вмешаться во внутренние дела лебедевской компании. Основанием тому служило составленное в 1786 г. "Письмо господина Лебедева о вверении всей компании в опеку", согласно которому Шелихов мог в случае необходимости распоряжаться лебедевскими промышленными, как своими собственными, тем более, что он был компаньоном в снаряжении экспедиции "Св. Георгия" (Шелихов имел 13 паев, а Лебедев-Ласточкин 37 при общем числе в 90 паев).

Обстоятельства сговора Коломина с Барановым и последующего смещения Коновалова окутаны таинственностью. Так Коломин, пометил своё обращение к Баранову с просьбой о защите датой 11 марта 1792 г. Сам он, судя по всему, находился в это время уже на Кадьяке. Но по сведениям А. С. Полонского, Коновалов был схвачен уже 4 марта, а 20 марта его вывезли из Николаевской крепости на Кадьяк. Не исключено, что Баранов действовал параллельно с усилиями Коломина, не ставя его об этом в известность. Начав с поездки Кухтырева, он мог вступить в контакт с рядом недовольных своим передовщиком коноваловцев, побуждая их произвести переворот. Возможно, что и жалобы Коломина писаны были уже задним числом на Кадьяке. "Возмущение (против Коновалова) произошло по наущению Голиковской компании для подрыва Лебедевской, потому что и донос зачинщику Коломину писал, по приказанию Баранова, служитель его Бутковский".

Так или иначе, но 4 марта 1792 г. в Николаевской крепости "бывшие у судна 20 человек рабочих" схватили Григория Коновалова и заковали его в кандалы. Прочие промышленные и союзные кенайцы "с удивлением смотрели на происходившее, но не вступались; последние по крайней мере кормили арестанта ракушками, чем, может быть, спасли его от голодной смерти". Вполне вероятно, что к свержению передовщика приложил немалые усилия один из его ближайших соратников - Амос Никанорович Балушин. Не случайно именно он занял пост главы артели после падения Коновалов. Кроме того в письме от 27 марта 1792 г. Малахов сообщает, что "сего марта 20 числа к нам в артель самого Кановалова привезли в байдаре скованова руки и ноги скованы. Ныне у них выбраной передовщик Амос Балушин, приежал сам … просил нас, чтоб принять Кановалова и выслать в гавань … в Охотцк на нашем судне, на что я ему отказал … сказал ему, буде вам надо, сами ево везите, а я неприемлюсь … а за какие дела ево сковали и высылают увидите сами ясно, когда к вам ево привезут, а я слышал якобы Канавалов зашиб человека досмерти своей конпании". Возможно, это глухо упомянутое убийство и послужило толчком для бунта и смещения буйного передовщика собственными же людьми.

Коновалов был вывезен на Кадьяк, откуда в мае 1792 г. его выслали в Охотск на судне "св.Михаил" под присмотром Деларова. События эти вызвали бурные объяснения между Шелиховым и Лебедевым-Ласточкиным. Коновалову, после долгого разбирательства в Охотске и Иркутске, все же удалось оправдаться. Он опровергал показания Коломина, прибегнувшего в помощи конкурентов, а всю вину за случившиеся беспорядки приписывал "буйству и развращенности промышленных или части из них", не скупясь при этом на обвинения в адрес Баранова. В конечном итоге было достигнуто соглашение о возвращении Коновалова в Америку и посредничестве архимандрита Иоасафа, которому поручалось на месте разобраться в запутанных причинах распри, выяснить истинную степень виновности ее участников и, в зависимости от результатов расследования, либо допустить возвращение Коновалова к прежней должности, либо "оставить ему на волю искать другого себе упражнения". Однако принято это решение было только в 1794 г.

Баранов обманулся, полагая, будто с высылкой Коновалова ему удастся полностью обезопасить себя от возможных происков со стороны лебедевцев. Напрасны были его надежды поставить их деятельность полностью под свой контроль, как обещал ему отчаявшийся Коломин. Напротив, только теперь, избавившись от склочного и властолюбивого передовщика, лебедевцы оказались способны объединить свои усилия в борьбе против конкурентов. Их, несомненно, встревожили и напугали проявленные Барановым энергия и решимость. Они вовсе не желали, избавившись от Коновалова с его тиранскими замашками, оказаться в подчинении у властного правителя. Тем более, что ныне они располагали гораздо большими силами для сопротивления. Занявший место высланного передовщика "Св. Георгия" Балушин нашёл себе достойного сподвижника и единомышленника в лице Степана Кузьмича Зайкова, прибывшего в Кенайский залив на лебедевском судне "Св. Иоанн Богослов". Примкнул к ним и Петр Коломин. Этим он, возможно, желал загладить перед хозяевами свою вину вынужденного соглашения с конкурентами.