Чтение онлайн

25 июня 1910 года — знаменательный день. В этот день Европа впервые услышала необычную музыку Игоря Стравинского. Выбор Дягилевым именно этого композитора как автора музыки «Жар-птицы» положил начало их плодотворному сотрудничеству, которое продолжалось двадцать лет и подарило миру немало шедевров.

Премьера «Жар-птицы» состоялась уже в величественной Гранд-Опера. Новаторские идеи молодого композитора стали для публики настоящим откровением. Зрители, аплодируя, без конца вызывали Стравинского. Клод Дебюсси поднялся на сцену, обнял молодого композитора и пригласил его отобедать с ним. В последовавшие за премьерой вечера Стравинский наслаждался, греясь в лучах славы, с ним встречался весь beau monde [82] , он был представлен Марселю Прусту, Полю Клоделю, Саре Бернар и многим другим «звездам». Дягилеву не довелось увидеть первый исторический спектакль со своего обычного места в театре. Фокин очень волновался по поводу сложного освещения сцены, и Дягилев, чтобы успокоить его, находился за кулисами и лично руководил работой осветителей.

Если «Жар-птица» была триумфом Фокина и Стравинского, то «Шехерезада» стала триумфом Бакста. Оформление этого балета Лев Бакст выполнил в стиле экзотического и пышного Востока, и его декорации прославились, изменили моду и определили пути развития оформительского искусства на последующие полтора десятка лет. Бакст смело и щедро применял абсолютно новые и дерзкие сочетания ярких красок Он первым использовал на сцене смешение синего и зеленого; в его палитре преобладали насыщенные синий и зеленый, напоминавшие оттенки полудрагоценных камней. Художник отказался от плоскостей, он рассыпал красочные пятна по ярким стенам и потолкам гарема. Огромный, ниспадавший фестонами драпированный занавес с полосами яблочно-зеленого и синего цветов, пятнами роз и крупными черно-золотыми кругами обрамлял левую сторону сцены. С него свисали большие золоченые светильники. На синем заднике выделялись огромные двери, в их оформлении сочетались серебряный, бронзовый и голубой цвет; по полу гарема, устланному кораллово-красными коврами, были разложены розовые коврики с горами подушек на них. К дивану шаха вела лестница, которую поддерживали две странные кариатиды. То, что один из критиков назвал «оргией красок Бакста», было настолько пьянящим, поразительным и волнующим, что снова и снова в начале этого балета, когда поднимался занавес и взорам зрителей открывалась сцена, зал невольно взрывался аплодисментами. Изобретательность Бакста в области театрального костюма осталась непревзойденной. Его костюмы подчеркивали красоту человеческого тела. Перья удлиняли линии, выразительность движений подчеркивалась блеском драгоценностей и развевающихся одеяний. На сцене появлялись ханы в синих, оранжевых и пурпурных чалмах, евнухи в алых, одалиски в прозрачных розовых, красных и зеленых одеждах и украшенные драгоценностями обитательницы гарема, негры в браслетах и в пышных перехваченных металлическими обручами шароварах, соединенных с нагрудными повязками нитями из жемчуга.

Для исполнения роли главного раба Нижинский раскрасил себя в поразительный красновато-лиловый цвет с серебристым блеском, который контрастировал с его золотыми шароварами. Это было незабываемое зрелище. Балет заканчивался сценой безжалостной расправы с непокорным гаремом и рабами, которую устраивал разгневанный хан. Нижинский, совершавший с поразительной мощью длинные, хорошо рассчитанные прыжки, — вызвал у критиков поток красочных сравнений с животными: «полукошка, полузмея», «пантера», дьявольски проворный, женственный и все же вселяющий ужас», «исполненный жизненных сил жеребец с трепещущими ноздрями». Балет очень понравился Ренуару. Один из друзей говорил, что танец приводил великого художника в «дикий энтузиазм». Марсель Пруст восклицал: «Я никогда не видел ничего более прекрасного».

Бакст был провозглашен величайшим в мире театральным художником сразу после премьеры балета. Эта постановка на много лет вперед определила пути развития сценографии, оказала влияние на работу создателей костюмов, художников-декораторов, ювелиров и всех мастеров декоративно-прикладного искусства. В своих ателье великий парижский модельер Поль Пуаре превращал женщин в гибкие творения искусства, одевая их в драпированные, как в гареме, юбки и шаровары и тюрбаны с эгретками из перьев. До того времени только цветочный аромат духов был позволен для благородных дам; теперь вошли в моду экзотические духи с такими названиями, как Maharajah [83] , Le Fruit Defendu [84] и Shalimar [85] . Ювелиры создавали жемчужные нити с бахромой из мелкого жемчуга, золота и кораллов. Картье впервые соединил в своих изделиях изумруды и сапфиры. Комнаты отделывались панелями из редких сортов древесины и заполнялись различными подушечками, с абажуров свисали, подрагивая, многочисленные кисточки.

До русских балетов в отделке одежды и интерьеров нельзя было и подумать о смешении синего и зеленого, оранжевого и вишневого цветов. После русских сезонов неожиданно засияли повсюду ярко-красный цвет, коралловый, оранжевый, как циннии и бархатцы, зеленый, как малахит, лимонный, цвет баклажана, ярко-бирюзовый и лазурный, соединенные с золотом и серебром. За месяц до первого балетного сезона 1909 года модными цветами были спокойные и приглушенные; зеленый миртовый и голубой, серо-коричневый и розовато-лиловый — все, как подернутые дымкой из серого шифона. К 1911 году все это полностью изменилось. Цвета неожиданно стали описывать названиями Rose Vif [86] Jonquil [87] , Nuits d'Orient [88] . В 1914 году английский журнал The Studio писал: «Искусство теперь танцевало под музыку русского балета, оставившего отпечаток своего влияния и здесь, и там — на тканях, обоях и диванных подушках.» Через пятнадцать лет после постановки Шехерезады, в 1925 году, искусствовед Габриэль Моури писал: «Нет сомнения, что влияние русского балета не только на театральное искусство, но на моду, книги, рисунок тканей и действительно на все виды творчества столь же сильно сегодня, как и в 1910 году».

Любовь русских к ярким цветам, проявившаяся в балете, изменила взгляды и вкусы Запада и навсегда сохранилась в моде, в стиле убранства интерьера. Даже сегодня мы чувствуем ее влияние на нас.

Вместе с яркими красками Бакста, хореографией Фокина и музыкой Стравинского во время русских сезонов впервые всему миру было продемонстрировано поразительное мастерство Вацлава Нижинского. Его карьера, прервавшаяся по болезни, продолжалась всего десять лет (пять лет в России и пять — за границей).

Однако этих нескольких лет было достаточно, чтобы обессмертить его имя в искусстве танца, а возможно — и в истории культуры вообще.

Париж видел прекрасных и талантливых балерин, но уже более столетия не было здесь такого танцовщика, как Нижинский. Он был провозглашен Богом — новым Вестрисом [89] в танце.

Легендарный Нижинский был невысокого роста, всего 162 сантиметра, с тяжелыми, мускулистыми бедрами, весил около шестидесяти килограммов. У него была длинная шея и раскосые глаза, придававшие ему странный вид — казалось, в нем было что-то от фавна. Нижинский на сцене часто усиливал этот эффект, умело наложив грим. Даже в людской толпе он производил впечатление замкнутого в себе, одинокого человека. На званых обедах Нижинский чаще всего молчал, и легкая улыбка играла на его губах. Когда ему приходилось говорить, он делал это робко и мягко, не глядя на собеседника. Он был благонравным, аккуратным и вежливым, как школьник. У Нижинского всегда имелась только пара костюмов, но на репетиции он надевал нарядные крепдешиновые рубашки пастельного цвета, и у него были сотни пар балетных туфель, сделанных по его заказу в Лондоне из особой лайковой кожи.

Вне сцены он был настолько непривлекательным, настолько незаметным, сосредоточенным на своем внутреннем мире и загадочным, что многие считали его инфантильным и не слишком образованным. На репетициях Нижинский выполнял упражнения машинально, и даже его партнеры, балерины и танцовщики, часто волновались по поводу того, думает ли он о своей роли. Но как только Нижинский надевал костюм перед выходом на сцену, что-то менялось в его лице, осанке и манере держаться, и, наконец, он перевоплощался в своего сценического героя. Едва оказавшись перед зрителями, он врывался в действие, внося в каждый фрагмент спектакля драматизм и утонченность, которые непостижимым образом вызревали в его чувствительной, восприимчивой душе. Он менялся, подобно хамелеону, приводя в восторг каждого в зале, исполнял ли он при этом роль придворного танцовщика восемнадцатого века, раба в золотистых шароварах и жемчуге из «Шехерезады», арлекина, гоняющегося за бабочками в освещенном свечами саду, призрак розы или трогательную куклу, брошенную хозяином в черный ящик.

От его прыжков перехватывало дыхание. Он, казалось, парил в воздухе и затем, что было даже более поразительно, опускался на сцену медленно и мягко, как перышко. (Когда Нижинского однажды спросили, трудно ли так парить в воздухе, он задумался, подыскивая ответ, и сказал: «Нет! Нет! Не трудно. Нужно просто подняться вверх, а затем немного там задержаться.») Он был единственным танцовщиком в мире, способным выполнить entrechat dix [90] , совершая этот «подвиг» элегантно и легко. Он взмывал в воздух без видимых усилий. Импресарио и журналисты проверяли его туфли, выясняя, нет ли внутри них какой-либо резины, обследовали сцену в поисках люков или механических устройств. Это повышенное внимание к его прыжкам раздражало Нижинского, упорно повторявшего: «Je ne suis pas un sauteur, je suis un artiste» [91] .

Он создавал у зрителей впечатление, что перед ними существо неземное; им казалось, что он балансирует между реальным и потусторонним мирами. Поль Клодель писал о танцовщике: «Его дыхание побеждает земное притяжение, а душа побеждает тело». Сам же Нижинский, когда танцевал, казалось, испытывал почти религиозный экстаз. В один из тех редких моментов, когда Вацлав пытался словами выразить свои сокровенные мысли, он произнес: «Искусство, любовь, природа являются лишь бесконечно малой частью Божественного духа. Я хотел уловить его и отдать публике, чтобы она могла понять, что Он вездесущ. Если люди почувствовали это, значит, я отразил Его.»

Но случилась трагедия. В 1917 году этот божественный двадцатидевятилетний танцовщик сошел с ума. Сначала началась паранойя; он просил тщательно проверять сцену перед спектаклями, чтобы убедиться, что никто не посыпал ее битым стеклом. Затем он вдруг полностью утратил память. Нижинский перестал осознавать себя и в течение тридцати последующих лет оставался кротким человеком, навсегда потерянным для мира. И все же, как угасающая звезда, он прочертил столь блестящий след на небосклоне танца, что его отблеск озаряет нашу жизнь и сегодня.