Чтение онлайн

Павел Федотов (1815–1852), русский художник «золотого» пушкинского века, одним из первых среди своих собратьев обратился к изображению провинциальной жизни. Федотов родился в Подмосковье и вырос в небольшом городке. Он избрал военную карьеру и, служа офицером, до тридцати лет не брал в руки кисть. Некоторое время Федотов обучался рисованию в Санкт-Петербургской Академии художеств, однако, на его становление как художника в большей степени оказали влияние работы голландских живописцев из коллекции Эрмитажа, которые Павел внимательно изучал. Федотов был очарован сюжетами голландских картин, изображением на этих полотнах одежды и деталей обстановки. Его живописные произведения, скрытые сатиры на провинциальные манеры представителей нарождавшегося среднего сословия, обладают такой же остротой, как и повести Гоголя. В «Сватовстве майора» художник показывает радостное волнение в семье богатого провинциального купца в тот момент, когда в дом приходит свататься обедневший дворянин средних лет. Здесь и разряженная мамаша, в возбуждении убеждающая свою дочь постараться произвести благоприятное впечатление, и отец в традиционном сюртуке, наблюдающий за происходящим с явным замешательством. Картины Федотова были первыми, отразившими критический взгляд на русскую жизнь. Такая позиция стала более характерной для общественной жизни 1860-х годов, и работы Федотова существенно повлияли на творчество художников-реалистов последней четверти девятнадцатого столетия, называвших себя «передвижниками».

Средоточием жизни провинциального города всегда была рыночная площадь, заваленная товарами, которые привозили крестьяне. Красочные ярмарки и базары с участием цыган, бродячих актеров и танцующих медведей регулярно проводились в городках и селах по всей стране.

В Европе такие ярмарки прекратили свое существование в средние века, в России они были широко распространены вплоть до самой революции. Они устраивались во многих российских городах. Некоторые ярмарки были специализированными, на них продавались изделия крестьян или ремесленников из определенных районов; в целом по России каждый год устраивалось по нескольку тысяч ярмарок — средних и малых. Только в конце девятнадцатого века с появлением железных дорог значение таких ярмарок стало падать.

Самой значительной из всех ярмарок, самой крупной в Европе, и, видимо, даже во всем мире, была Нижегородская, которая проводилась ежегодно с 15 июля по 10 сентября. Нижний Новгород расположен к юго-востоку от Москвы в одном из богатейших сельскохозяйственных районов России, в месте слияния двух крупных рек, при впадении Оки в Волгу. Поэтому товары было легко привозить туда водным путем, и ярмарки устраивались по соседству с Нижним Новгородом начиная с середины четырнадцатого столетия. В девятнадцатом веке товары из Европы и западной части России доставлялись на ярмарку по железной дороге, а с востока — по старым торговым путям на санях, баржах и караванами.

Нижегородская ярмарка была одной из самых впечатляющих достопримечательностей дореволюционной России, головокружительным калейдоскопом зрелищ, звуков и человеческих типов, который Мусоргский изобразил в своем фортепьянном цикле «Ярмарка в Нижнем». Миллионы крестьян и купцов из Европы и Азии съезжались на эту колоссальную ярмарку. Некоторым жителям Азии приходилось тратить целый год, чтобы добраться до ярмарки и вернуться домой. За два месяца ярмарки население города возрастало с 40 до 200 тысяч человек; ежедневный приток гостей можно было оценить по количеству проданного хлеба. Товары на сумму, эквивалентную 200 миллионам долларов, продавались или обменивались в течение шести недель, и эта ярмарка устанавливала цены товаров по всей Империи. Даже в 1914 году во время двух летних месяцев Нижегородская ярмарка привлекла более 400 000 посетителей.

Среди гостей Нижнего Новгорода в 1872 году была предприимчивая американка Эдна Дин Проктор, которая оставила подробный и чрезвычайно живой рассказ о своем посещении легендарной ярмарки: «Со станции мы сразу поехали в гостиницу «Россия»… Первый этаж распахнут на улицу, ко входам прибывают целые вереницы самых разнообразных экипажей и, высадив седоков, тут же отъезжают. На следующем этаже — большие обеденные залы, в которых можно увидеть все мыслимые и немыслимые костюмы и услышать речь на всех европейских языках… Резервуары с проточной водой, окаймленные кустиками папоротника и живыми цветами, кишат знаменитой волжской стерлядью, которая до поры резвится, но в любую минуту может быть выловлена и подана к столу гурмана…

Выйдя из дверей отеля, мы наняли дрожки, так как до Ярмарки километра два. Улицы были заполнены пешеходами, экипажами, подводами, телегами и повозками всех сортов, снующими взад-вперед. По мере того, как мы спускались по склону холма к мосту через Оку, толпа все уплотнялась, так что нам было все труднее продвигаться вперед. Казаки, служившие в конной полиции, со сверкающими взорами, на горячих конях, слившись с ними подобно кентаврам, гарцевали по мосту; а кругом — странные костюмы и наречия, слепящая пыль, которую ветер швырял в лицо, гомон, доносящийся с лодок на реке. Мы начинали постигать, что это такое — Ярмарка в Нижнем».

Причалы вдоль Оки, протянувшиеся на многие километры, были забиты горами железа, тюками с хлопком, ящиками с чаем, а на реке стояло так много разнообразных судов, что они казались продолжением города. На всем водном пространстве, насколько хватало взгляда, реку бороздили пароходы, крытые баржи, буксиры и лодки. Наплавной понтонный мост длиной в километр и такой же широкий, как какая-нибудь авеню в Нью-Йорке, соединял противоположный берег с территорией ярмарки. Суета и оживление, царившие на этом мосту, были ни с чем не сравнимы в России. Дрожки с бешеной скоростью мчались по этому раскачивавшемуся мосту среди толп крестьян и странников. Тут были персы и армяне в длинных черных и синих халатах, перехваченных блестящими поясами, в огромных тюрбанах, конусообразных фесках или высоких каракулевых папахах, татары в оранжевых рабочих рубахах, китайцы, греки в красных фесках, темноглазые грузины и турки в мешковатых шароварах.

Базар с прилегающей к нему территорией представлял собой целый город из камня, специально построенный для проведения ярмарок после пожара 1824 года в болотистой местности. Он был с трех сторон окружен каналами, а с четвертой к базару примыкала открытая площадь, на которой располагались дома губернатора и других крупных чиновников. Двенадцать длинных проспектов пересекались с улицами, разделяя территорию ярмарки на кварталы, в которых находились пять-шесть сотен магазинов. По обеим сторонам проходов прогуливались толпы народа, останавливаясь, чтобы поглазеть на жонглеров или послушать музыкантов; здесь же сновали продавцы сладких напитков, шербета и всякой мелочи, расхваливая свои товары. Эту центральную территорию облепляли со всех сторон тысячи сооружений из кирпича, дерева и даже желтых, зеленых и красных циновок, в которых располагалось до шести тысяч лавок.

Все живое на базаре жужжало и копошилось, напоминая человеческий улей. Целые ряды ресторанов и дешевых гостиниц на многих улицах были заполнены людьми. Мужчины, женщины и дети толпились у бочек с соленьями и маринадами, сидели на лавках и лузгали семечки, жевали фрукты, грызли орехи, ели пряники и сушеную рыбу, запивая все это квасом. Повсюду продавались арбузы. Они лежали горами на причалах и телегах, и казалось, что каждый человек, будь то мужчина, женщина или ребенок, и в городе, и на ярмарке без передышки лакомился мякотью этого сочного красного плода. Пар, вырывавшийся из самоваров, которые разносили торговцы чаем, клубился в воздухе, цирюльники брили головы прямо под открытым небом, и повсюду на крышах и деревьях взмахивали крыльями и ворковали голуби, которых не разрешалось убивать.

Ярмарка была заполнена народом. Там можно было приобрести штучные товары из Англии и Франции, духи из Константинополя. Госпожа Проктор писала: «Обогнув губернаторский дом, мы вошли на базар и сначала попали в ряды, где продавались одежда и украшения. Русские с Урала торговали здесь различными камнерезными изделиями, изготовленными на фабрике Екатеринбурга или местными ремесленниками в свободное от работы время на домашних станках; броши, пуговицы и печатки из великолепного малахита, этого яркого камня с прожилками, образующими таинственные узоры, что делало его в древности излюбленным амулетом; кристаллы аметиста насыщенного сиреневого цвета, соперничающего по красоте с богатством колористической гаммы виноградных вин; аквамарины, переливающиеся всеми красками лазурного моря в тени или на солнце; россыпи топазов всех оттенков от бледно-желтого до оранжево-коричневого и бусины розоватого или чисто белого горного хрусталя в виде ограненных шариков для ожерелья или вплавленные в печатки с 12 гранями, на каждой стороне которых был изображен один из знаков зодиака, и самые редкие вещицы — пресс-папье с основаниями из яшмы, на которых красуются полудрагоценные камни Сибири, превращенные искусной обработкой в листья и плоды.

Тут же купцы из Хорезма и Бухары, продающие украшения и тонкие брусочки лазурита и бирюзы, и прибалтийские немцы с янтарем, который охотно покупают китайцы, чтобы возжигать его как душистый ладан при обращении к богам. Тут и персы с южного берега Каспийского моря, демонстрирующие ковры и шали, в том числе кашемировые. Это красивые чернобородые мужчины в длинных восточных халатах из вытканного ими самими шелка, украшенных позолоченными поясами, свободно разговаривающие с иностранцами по-французски.