Земля Жар-птицы. Краса былой России
Шрифт:
По этим, затянутым шелком комнатам и залам с натертыми до блеска полами, вниз и вверх по 117 лестницам дворца бесшумно двигалась целая армия слуг и лакеев в великолепных ливреях. Придворные шталмейстеры в мундирах с императорскими орлами и головных уборах с длинными развевавшимися красными, желтыми и черными страусовыми перьями плюмажа бесшумно двигались на мягких подошвах лакированных туфель. Блистательные лакеи в белоснежных чулках взбегали перед посетителем по лестницам, покрытым коврами. У каждой двери стояли неподвижно, словно выточенные из камня, служители в разнообразных ливреях, соответствующих назначению и убранству того зала, перед которым они находились. Некоторые были одеты в традиционный черный сюртук, другие — в польские накидки и красные туфли с белыми чулками. У одной из дверей стояли два красавца лакея в малиновых тюрбанах на голове, заколотых блестящими пряжками. Высокие темнокожие арапы в тюрбанах и шароварах молча возвещали о прибытии Их Величеств, распахивая перед ними двери.
Балы проходили в великолепном Николаевском зале, длиной 61 и шириной 18,5 метров. Его огромные двери были выполнены из красного дерева и украшены золотым орнаментом. За целую сотню лет церемониал великолепных ассамблей не претерпел изменений. Описания балов времен Николая I практически совпадают со свидетельствами приглашенных на празднества, проводившиеся полвека спустя в дни правления Николая II. Единственным новшеством, пожалуй, было использование электрического освещения вместо свечей.
Теофиль Готье однажды присутствовал на одном из таких балов в Николаевском зале, состоявшемся зимой 1858 года. В тот вечер все замерло в снежном, морозном безмолвии, и «луна, стоявшая высоко в небе, чистая и ясная, проливала свой загадочный свет на ночную белизну, делая тени голубыми и придавая фантастический вид силуэтам неподвижных экипажей. Зимний дворец пламенел всеми своими окнами, подобно горе с тысячами пробитых в ней отверстий, светившейся изнутри».
На великолепной Иорданской лестнице, украшенной огромными колоннами, на ступенях каррарского мрамора стояли шпалерами кавалергарды в сверкающих серебряных кирасах и шлемах с двуглавыми орлами, а также лейб-казаки в ярко-красных мундирах. Вдоль стен залов стояли лакеи в царских ливреях, застывшие в полном молчании. Готье писал: «Длинная галерея с полированными колоннами и натертыми до блеска полами, в которых отражались золото, пламя свечей и картины, уходила вглубь дворца… Это зрелище напоминало раскаленную докрасна печь. Полосы огня мчались вдоль карнизов, торшеры с тысячами рожков походили на воспламенившиеся кусты, и сотни люстр свисали с потолков, напоминая яркие созвездья…»
В воздухе стоял аромат древесины, сжигаемой в огромных изразцовых печах, и фимиама, наполнявшего ароматами комнаты, по которым проходили лакеи, размахивая серебряными курильницами. Вазы с благоухающими цветами стояли в фарфоровых и серебряных чашах, корзины с орхидеями и разнообразными растениями заполняли залы. В такие праздничные вечера Николаевский зал превращался в зимний сад с длинными аллеями благородных лавров и рододендронов.
Мундиры военных были отделаны золотым шитьем; на груди их сверкали бриллиантовые ордена и медали и ярко выделялись широкие орденские ленты. Молодые гусарские офицеры в алых и синих ментиках и начищенных до блеска сапогах носили столь плотно облегавшие ноги лосины, что их приходилось надевать с помощью двух солдат. [50] Элегантные черкесские и монгольские офицеры в своих экзотических, восточных униформах привносили в зал дыхание дальних окраин Империи. В тот вечер, когда бал посетил Теофиль Готье, Император Александр II был облачен в светло-голубые брюки в обтяжку и белую куртку до бедер, воротник и рукава которой были оторочены мехом голубого сибирского песца. Воротник его мундира и грудь сверкали позументами и орденами.
50
Как совершался этот подвиг, рассказывает А. А. Мосолов в книге «При дворе последнего императора». «Облачиться в эту форму было нелегко, так как на лосинах не должно было быть ни малейшей складки… Для того их слегка смачивали, посыпали внутри мыльным порошком, и затем два дюжих человека «втряхивали» в лосины, надеваемые обязательно на голое тело. Я надеюсь, что мои читатели простят мне эти слегка вульгарные подробности. Но трудно найти способ передать точно идею того, что делали эти два военных. Приходилось ли вам когда-нибудь видеть, как мельник пытается добавить муки в недостаточно набитый мешок? Он встряхивает и бьет мешок кулаком. Это как раз то, что вынуждены были делать эти двое. Они били лосины, и таким образом офицеров удавалось всунуть в них.»
На все официальные церемонии и многие балы дамы, «имевшие приезд ко Двору», надевали красивые и элегантные придворные платья. Их носили поверх белой шелковой или атласной нижней юбки и отделывали золотой тесьмой или шитьем по подолу и спереди. Лиф и шлейф такого платья были из малинового, зеленого или синего бархата, расшитого золотом, а бархатные рукава свисали чуть не до земли. Волосы дам были завиты и уложены в золотую сетку. Поверх носили диадему или кокошник из бархата в тон платью, также богато расшитый золотом и драгоценными камнями. К кокошнику прикрепляли вуаль из кисеи или кружев, спадавшую на плечи. Императрица и великие княгини надевали такие же платья, только более богато расшитые и с более длинным шлейфом, усеянным бриллиантами. Сеточки, в которые укладывались их волосы, также сверкали бриллиантами.
Придворный бал начинался в девять вечера, когда появлялся главный церемониймейстер и трижды громко ударял в пол жезлом, украшенным золотым двуглавым орлом. Звуки замолкали, и наступала полная тишина. Главный церемониймейстер провозглашал: «Их Императорские Величества», — и в тот момент, когда открывались огромные двери и начиналось впечатляющее шествие, дамы склонялись в глубоком реверансе, сопровождаемом шелестом сотен платьев. Первыми шли обер-гофмаршал и обер-гофмейстерина двора, за ними следовали Император и Императрица, самые знатные царедворцы и их пажи, Цесаревич, великие князья и великие княгини. Исполнялся торжественный и волнующий национальный гимн. Зрелище выхода русского Царя было настолько великолепным, что госпожа Лотрап, жена американского министра, в 1895 году в изумлении рассказывала: «Я пришла к заключению, что Их Величества были для россиян тем же, чем является солнце для всего нашего мира… Я не рассчитываю, что вы поймете меня — это нужно увидеть и прочувствовать.»
Придворный бал всегда открывался полонезом. «Это был не танец», — писал Готье, — «это был парад, своеобразная, торжественная процессия». Все гости выстраивались в два ряда, оставляя проход в середине бального зала. После того, как каждый занимал свое место, оркестр начинал исполнять величественную музыку. (Госпожа Лотрап вспоминала, что оркестр играл полонез из оперы Глинки Жизнь за царя.) И шествие приходило в движение. Впереди шел Император с княгиней или другой дамой, которой он хотел оказать честь. По мере продвижения процессии, офицеры и другие гости приглашали дам, и так пара за парой присоединялись к танцующим под музыку, темп которой ускорялся. Кавалеры, совершив круг по залу, возвращались в начальную позицию и обменивались дамами. Дамы в своих роскошных украшениях из перьев, бриллиантов и цветов двигались легко», — писал Готье, — «скромно опустив глаза или рассеянно скользя взглядом по залу, маневрируя, изящно изогнувшись или едва заметно переставив каблучок, в облаках шелка и кружев, освежая разгоряченные щеки быстрыми движениями веера.»
Вслед за полонезом, точно так же, как в Вене или Париже, танцевали вальсы, кадрили и котильоны. Что же касается мазурки, то ее исполняли в Санкт-Петербурге с неподражаемым изяществом и совершенством.
Страсть русских женщин к драгоценностям становилась очевидной при взгляде на любую головку, шею, ушко, запястье, пальчик и талию. Платья из тарлатана, тафты и кисеи украшались бриллиантовыми подвесками, закреплявшими сборки на юбках; бархатные ленты пристегивались жемчужинами, а нити прекрасного восточного жемчуга вплетались в волосы или обвивались вокруг шеи в несколько рядов.
Готье, наблюдавший за этим зрелищем с балкона, впоследствии писал, что бальная зала напоминала великолепный калейдоскоп, в котором непрерывно менялись краски и возникали все новые картины: «Вихрь вальса развевал платья, как у кружащихся дервишей, и в быстро менявшейся картине празднества созвездия бриллиантов и золотые нити вычерчивали светящиеся линии, подобные молниям, а маленькие ручки в перчатках, легко лежавшие на эполетах вальсирующих, напоминали белые камелии в вазах из чистого золота.»
Около одиннадцати вечера, продолжал описание бала Готье, Император Александр II пригласил всех перейти в другую галерею, где были накрыты столы для ужина. Как только он переступил порог, в зале одновременно вспыхнули пять тысяч свечей, залив все вокруг ярким светом. Такое чудо свершалось благодаря тому, что все свечи соединялись между собой тонкими хлопчатобумажными нитями, пропитанными легко воспламеняющейся жидкостью. Огонь, зажженный в шести-семи местах, распространялся почти мгновенно. Так же зажигались тысячи свечей в Исаакиевском соборе.
Во время ужина Императрица сидела на помосте за большим столом подковообразной формы. Позади ее золоченого кресла к мраморной стене был прикреплен огромный букет из камелий и роз нежных тонов, похожий, по словам Готье, «на гигантский фейерверк из цветов». Двенадцать арапов в белых тюрбанах, зеленых камзолах с золотой окантовкой, широких красных шароварах, перехваченных кашемировыми поясами, в одеждах, каждый шов которых был отделан тесьмой и вышивкой, сновали вверх-вниз по ступенькам помоста, передавая лакеям блюда или забирая их. Такие торжественные ужины вспоминали и многие другие иностранцы. Английский посол времен царствования Александра III рассказывал о прекрасном «Пальмовом бале», на котором ужин был сервирован в огромном зале, превращенном в зимний сад. Столы были накрыты вокруг пальм, привезенных из оранжерей Царского Села и расставленных среди цветочных клумб, так что зал напоминал настоящую тропическую рощицу.