Чтение онлайн

Однако, отстранившись, сосредоточившись на собственных ногах и коже, я мог достаточно внимательно следить за выражениями и жестами, чтобы заметить момент, когда все готовы взорваться эмоциями или нуждаются в том, чтобы высказаться, выразить свое мнение или просто почувствовать себя услышанными. Я ощущал, когда человек готов внести вклад в обсуждение. Вооруженный познаниями в медицине, отражал обратно отраженные во мне эмоции, и это чувствовала вся группа. На короткий момент мое тело почувствовало умиротворение, когда мой взгляд упал на сидевшего спокойно и задумчиво члена семьи – младшую сестру. Она была готова высказаться. Я назвал ее имя, открыто пригласив к разговору. Она взглянула на сестру и тихо сказала: «Я тоже люблю маму. Я знаю, это очень больно для нас обеих, но, думаю, нам обеим известно, чего хотела бы она». Старшая сестра ответила ей, положив руку на ее ладонь в знак безмолвного признания сострадания и благодарности. Я почувствовал, что плечи старшей сестры опустились, дыхание стало глубже. Вместе они приняли решение исполнить волю матери. Всей группой мы решили отпустить женщину.

Я всегда знаю физическую форму моего тела: где заканчиваюсь я и начинается кто-то другой. Я чувствую прикосновение одежды к телу, давление ног на пол, нервы в суставах, говорящие мне, где и как мое тело расположено. Тем не менее внутри существует еще один слой чувственного опыта. Он посылает через мой мозг, сверху вниз, противоречивую информацию, прямо конкурирующую с почти бесспорной, поступающей снизу вверх информацией, которая сообщает, где и каким образом я нахожусь в пространстве. Добавьте к этому прочие синестетические ассоциации, сложенные экспоненциально в чередующихся слоях чувственного восприятия, и мое ежедневное существование начнет напоминать рассматривание мира через калейдоскоп, взгляд на бесконечный мультисенсорный пейзаж, жизнь в глубоком туманном сне – отдаленном и противоречащем рациональной научной мысли.

Каждый человек использует собственную коллекцию воспоминаний и представлений, индивидуальный набор линз, с помощью которых можно рассматривать его внешний и внутренний мир. Вероятно, именно это делает эмпатию такой сложной и притягательной. По своей сути она требует первоначальной искры желания переключить свое видение, чтобы придать переживаниям другого человека достаточную ценность, причем важно не только хотеть, но и стремиться увидеть, прожить мир с его позиций. Зеркальное прикосновение может дать некоторые подсказки, чтобы воплотить это в реальность. Если бы мы могли лучше понять и использовать синестезию, в частности синестезию зеркального прикосновения, что она поведала бы нам о мозге, самих себе и о нашей способности соединяться и оставаться, как пишет Юла Бисс, «неразрывно связанными со всем на Земле, в том числе, и в особенности, друг с другом»?

Новая область исследований синестезии только начала изучать мозг, во многом остающийся «черным ящиком». Первые научные описания синестезии появились в XIX веке в виде предметных исследований. Из-за имевшихся в то время проблем с измерением субъективных переживаний, усугубленных влиянием бихевиоризма в психологии, изучение субъективных переживаний со слов испытуемого потеряло популярность почти во всех научных сообществах. Лишь в начале 1980-х годов к синестезии вновь обратились передовые исследователи, включая неврологов, воодушевленных когнитивной революцией и появлением новых инструментов для визуализации мозга, например Ричард Ситович. К концу 1990-х, когда я учился в старшей школе, Вилейанур Рамачандран и другие нейробиологи инициировали возрождение исследований синестезии, предоставив достаточные объективные доказательства того, что она, когда-то считавшаяся субъективным курьезом, является подлинным, измеримым чувственным опытом, основанным на конкретных нейробиологических механизмах.

Сегодня, когда становятся доступны новые инструменты для изучения мозга и все больше ученых сознают огромную ценность данного феномена, число исследований синестезии растет. Возможно, когда-нибудь даже мои мрачные субъективные переживания можно будет объяснить эмпирически, полностью распределив их по категориям лежащей в основе биологии, как с годами ширились знания о других неврологических особенностях.

Зеркальное прикосновение – грубый, но справедливый учитель. С детства моя особенность требовала от меня почти монашеской преданности физической и умственной работе по замедлению или фильтрации потоков сенсорной информации и сохранения при этом бесстрашной и ненасытной любознательности. Благодаря многим поучительным и неожиданным урокам у меня выработалось более глубокое осознание человечности, понимание других людей, ощущение того, где мы все начинаем жизнь и где ее заканчиваем.

Не без жертв. И не без борьбы.

Надеюсь, страницы этой книги станут моей историей болезни зеркальным прикосновением и разными формами синестезии, рассказом о том, что я понял за это время. Данная книга представляет собой коллекцию моих переживаний, начиная с детства и заканчивая настоящим моментом, собрание всего, что я узнал о своей особенности в контексте профессиональной и личной жизни, всего, что, пропуская сквозь себя и других, я узнал о себе и человеческой природе – что значит думать, чувствовать и быть.

Это моя история. Это мой опыт.

Одно из самых ранних воспоминаний, задолго до того, как я узнал о синестезии и зеркальном прикосновении, касалось моего восприятия цветов, вызываемого ими смущения и беспокойства. Помню, как я водил маленькими ручонками по шероховатым толстым страницам учебника, созданного для привития базового понимания форм воспитанникам детского сада – пятилетним потомкам местных жителей или недавно приехавшим эмигрантам.

Хотя мои руки и были малы, они различали углубления на плотной бумаге. Отделившиеся нити небрежно сплетенных волокон щекотали пальцы, словно усы котенка. Я потихоньку наклонился к учебнику, потерся о страницу носом и правой щекой. Затвердевшие черные чернила рельефно выступали под шаловливыми пальцами в предписанных местах – ранний соблазн против тирании линий.

Водя пальцем, я отслеживал тени невидимых образов, воспринимая их как живые существа, хотя они оставались загадочными и неуловимыми.

Помню, я говорил одногруппнику, имевшему несчастье сидеть рядом: «Видишь? Вот гора с мордой волка и открытой пастью. А здесь видишь зеленого дракончика? У него розовые волосы и оранжевые рога, он спит».

Одногруппник смотрел на мой палец, изящно обводивший пустое пространство. Он ненадолго прищуривался, не знаю точно, куда нужно смотреть, и быстро отворачивался от меня в поисках чего-то более интересного. Да я не особо обращал на него внимание. В конце концов, у меня были тени, отражавшиеся от покрывавших каждый сантиметр страницы укромных уголков, трещин и вмятин так же отчетливо, как цифры. Они были словно движущиеся родинки. Цвета покрывали каждый миллиметр страницы, но не совпадали с цветом чернил в учебнике. Это я мог определить уже в юном возрасте. Вместо этого цвета на странице были словно воспоминания цвета, следы фейерверков в тесных пространствах между сплошными линиями. Они вспыхивали и гасли так быстро, что, казалось, сияли одним цветом. Если я переключал внимание на другое место, изображение менялось, переливаясь новыми цветами и создавая еще более замечательную яркую картинку. Собаки превращались в драконов, а те, внезапно, в принцесс. Чтобы сделать образы видимыми для других, требовалось обвести каждое открытие карандашом или цветным мелком, прежде чем картинка менялась.

Я мог провести целый день за оживлением картинок, но хотел быть хорошим учеником, что значило следовать указаниям воспитательницы. «Просто раскрась внутри линий, Джоэл», – напоминала она мне. Но каких линий? Какого цвета? Мне хотелось раскрасить линии внутри линий и за их пределами, где было бесконечное множество линий для раскрашивания, извивающихся, расширяющихся и исчезающих, в зависимости от приходящих мне в голову мыслей, пока я изучал ожившие контуры.

«Готово!» – вопил кто-то с восторгом. Я что, не успел? Или мои одногруппники не видят, сколько всего можно раскрасить? Я видел хаотичные зелено-желтые каракули в тетради соседа. Сто отвратительных завитков, выходивших за границы круга. Они напоминали мне запутанную пряжу, висевшую на краю пустой банки с краской. Так неправильно, думал я. Видно же, что круг темно-красный. Подошел бы темно-синий или красно-оранжевый карандаш, уверял я себя, а для зелено-желтого круг был слишком большим и тяжелым. Непростительный выбор.

Я снова взглянул на свою тетрадь. Там можно было найти слишком много цветов и картинок. Но опять же, кто бы их оценил? Они имели значение для меня, но не для воспитательницы. Требовалось разрешить дилемму, чтобы заработать золотую звезду – красноречивое подтверждение «успеваемости». Я вытащил обгрызенный синий карандаш из коробки Crayola и начал твердо водить им по внутренней части черной линии. После этого туманные фигуры исчезли со страницы, изгнанные присутствием заданной формы. Как только отвлекающие факторы ушли на задний план, я стал легко водить карандашом взад-вперед, пока весь круг не окрасился в синий цвет.