Чтение онлайн

Бледно-голубое удивительнейшее небо Монголии. Всего лишь в палец толщиной, если ещё не тоньше, скудная почва, наросшая за многие и многие тысячи лет. В ней подспудно вызревают небольшие продолговато-округлые, как голубиные яйца, но с видимыми прожилками, красивые разноцветные камешки — агаты, потрескивающие возле уха в руке, тихими бесконечными вечерами отдающие накопленное на солнечном свету дневное тепло.

А днём… Сумасшедшие ветры, не сдерживаемые безлесьем, бывает, налетают периодами без предупреждения и гремят, как флибустьерские корабли канонадой своих бронзовых орудий в рейде на мирные караибские острова. Да что днём? Иногда ветер начинается с ночи, сквозь сон слышишь рёв и не понимаешь, самолёты ли взлетают или снова весь день за окнами будет темно от бушующей неподалеку песчаной бури. Жестокие удары гобийских ветров грубо, словно пушечными ядрами, сдирают местами чахлую траву и даже почву и в неглубоких воронках обнажают зреющие в земле агаты. Эзра показал нам, как в здешней почве растут камни, и теперь я знаю доподлинно, что и камни Земли тоже живые. Не понимаю лишь, как зарождаются эти агаты в самой толще земли отдельно от скалы, и что питает их медленный, но несомненный рост. Вероятно, притекающая из Космоса и от Солнца энергия. Бен Мордехай ещё рассказал, что и современная наука признала, наконец, что агаты — действительно живые камни. В отношении остальных разновидностей камней геологическая наука, вопреки очевидному, пока не разобралась.

Я всё-таки отважилась принять приглашение Эзры прокатиться на его любимой «коломбине», и день на четвёртый нашего пребывания в Гоби мы втроём, включая Бориса, сделали безветренным ранним утром огромный, плавно заворачивающийся круг над окрестностями на малой высоте. На юге под низким солнцем сложнорельефные, уходящие в бесконечность, сколько видит глаз, желтовато-серые пески с мягкими от невысокого неяркого солнца тенями на склонах барханов, лишь кое-где заметны перекрученные деревца, мне кажется, вероятно, саксаула с узенькими тускло-зелёными листочками. Наземные впечатления подтверждаются панорамными видами с высоты птичьего, на этот раз не компьютерного, а реального полёта. Обширнейший серый своеобразный песчаный мир, способный поглотить без остатка не только человеческую индивидуальность. Дух захватывает от неизмеримости какой-то бессмысленной, кажущейся совершенно безжизненной, беспредельной пустоты. Ощущается некое мистическое назначение именно этой пустыни для всей планеты. Или напоминание о финале, о котором беззаботно не догадываются никогда не видевшие Великую Гоби. Как я до приезда сюда. До прилёта, конечно, до моего сюда прилёта, если точнее.

Километрах в пятидесяти или ста — кто ж их здесь измерил — к северу от авиабазы первые узкие, пересыхающие кое-где, речки с разбросанными там и сям прибрежными камышовыми зарослями, рядом пасущиеся на словно разостланной яркой зелёнке стада овец. Пастух с негнущейся спиной, в ушастом малахае, на удивительно мохнатой низкорослой лошадке, быстро-быстро перебирающей ногами. Куда-то он заторопился по своим обычным делам на проворной лошадёнке. Он ездил так, когда я жила у себя дома, в Японии, и будет всегда так ездить, что и где ни произошло бы в мире, и куда бы отсюда ни уехала я. Я ему абсолютно не интересна с моей индивидуальностью и бездонным внутренним миром. Обо мне он ничего не знает и не предполагает. Стало быть, не к нему я сюда прилетела. Но, может быть, и для него, а если нет, то для какой-то пользы хотя бы его потомкам.

Снова бесчисленные сопки, лога, луга, урочища, редкие озерца. Через далёкую линию горизонта друг от друга поставлены одиночные белые юрты с округлым верхом и выкрашенной в синий цвет деревянной дверью в войлочной стене. Пески, солончаки. Утренний сахарно-белый иней на темени тех гор и сопок, что повыше. Потом на их склонах, ниже вершин, тёмная влажная полоска тающего инея, а ещё ниже, прямо к нам под ноги в узковатой самолётной кабине — безводная сушь и безграничный песок. Облака в бескрайнем небе как на китайских рисунках, с резными курчавинами по контурам. Пыль, поднятая ветром у подножий сопок, словно и впрямь их основания возлежат на дымящихся пылевых облаках оторванно от земли. И только далеко-далеко на севере, мне увиделось, а больше, пожалуй, в это поверилось, светятся, мерцая, реки, «голубой Керулен и золотой Онон», священные для всех монголов и воспетые в стародавних сказаниях и, вспоминается, в «Сокровенной книге» тоже, и брезжат ещё какие-то еле угадываемые с большой высоты сквозь воздушную дымку другие реки и озёра. Может быть, это петли и извивы одной и той же реки или заливы одного и того же озера, с Борисовой полётной картой в потёртой планшетке «от Бен Мордехая» я ведь не сверялась. И всюду замерзание уже ранней осенью, стоит хоть на минуту перестать двигаться. Какая необыкновенно холодная страна! Говорят, всего две таких самых холодных страны в мире — Монголия и Россия.

А кочевые люди мирно и обыденно живут близ Великой пустыни, повседневно обходясь без высокообразованных многоопытных адвокатов и психоаналитиков, без магистров, бакалавров и докторов различных наук, без инженеров, эффективных менеджеров, продвинутых маркетологов, пищевых добавок, рекламы и демонстраций мод. Зачем городские интеллектуалы, фотомодели, квалифицированные специалисты здесь, в отрыве от комфорта и других лукавых измышлений цивилизации? Как раз этой-то подиумно-офисной братии тут без привычных благ и не выжить. Разве сумеют они, эти городские, вскачь верхом настигнуть барана и спрыгнуть с коня так, чтобы ухватить убегающий будущий ужин семьи за ногу и свалить наземь, а потом остановить баранье сердце рукой, просунутой через быстрый и точный разрез острым ножичком в боку, чтобы на землю не вылилось ни капли священной крови? Разве станут они пить кипящий солёный чай с молоком и сливочным маслом, а тело своё вместо умывания натирать полезным для здоровья тарбаганьим жиром, сберегающим на постоянном холоде драгоценное тепло? Носить своеобразную национальную верхнюю одежду со стоячим воротником и длинными рукавами со специальным лацканом, снаружи прикрывающим кисть и позволяющим обходиться без перчаток, — похожий на халат монгольский дэли, выкроенный из цельного куска ткани вместе с рукавами? Здороваться сразу двумя руками: «Самбайну», не снимая с руки ремешка кнутовища, и вежливо поинтересоваться прежде, как поживает уважаемый скот встреченного путника, а уж потом спросить, как поживают его не менее уважаемая жена, уважаемые дети и тоже уважаемые дальние родственники?

Наверное, здесь всё ещё живут так, как многие сотни или даже тысячи лет назад жили самые первые харачу, монгольские труженики степей и полупустынь, кочевники-скотоводы и ремесленники-рукоделы. Я пытаюсь понять, для чего судьба знакомит меня, пускай поверхностно, с примитивным образом жизни людей скотоводческой кочевой культуры всё на том же протяжённейшем евразийском континенте, с которым от рождения связана и моя жизнь, за пределами которого я не бывала, ведь островная Англия, по сути, та же Европа. Как острова моей Японии — Азия. И пока не понимаю этой неизбежной необходимости глубоко, поскольку не держу пасущегося в степи за юртой сотенного стада скота, от состояния которого в наибольшей степени зависела бы здесь моя жизнь. Даже юрты своей здесь не имею. Верю, что в Великих песках я только гостья, пусть незваная. Но пришла сюда без оружия, и нет моей вины, нет причины сгинуть в этих бескрайних песках.

Люди эти, нынешние араты, достойны уважения не меньшего, чем люди любых иных культур, чем я сама, но что я должна почерпнуть для моей души от естественного величия этих пустынных унылых мест, ничем не напоминающих мой ухоженный крохотный садик на берегах любимого ручья? Или мою прекрасно оборудованную клинику-лечебницу среди всё-таки не слишком большого зелёного парка в новом пригороде Токио. Разве что обрести понятие о безмерном просторе после тесной раковины отшельницы, в противовес тому сдавливающему объёму, в который я сама себя заключила и в нём уединилась. Тогда я, безусловно, покоряюсь неустанным дочерям Зевса Мойрам, ткущим нить и моей судьбы.

В какой-то из вечеров Бен Мордехай показал нам на видеозаписи свою жену Рахиль. Естественно, мне она была довольно-таки любопытна. Но увиденная оказалась для меня, скорее, неожиданностью. Для японского глаза видеть тёмно-рыжую, не крашенную, а природно тёмно-рыжую женщину, очень непривычно, и Эзра заметил моё удивление, хотя и истолковал его, конечно, по-своему. Со смехом признался он, что с юности совсем «не понимал» блондинок. С другими цветами волос «понимал» тоже не всех. Шатенки — ну, те ещё туда-сюда. А рыжие? Они-то для чего, с какой целью существуют, на что придуманы? Настоящие женщины, ясное дело — только брюнетки, как его мать, как родная сестра, как от природы почти все остальные в его стране, если, конечно, не красятся. Исключением стала одна Рахиль, вначале без объяснений даже себе, просто потому, что «я так решил»:

— А когда повидал и других людей, когда выучился по книжкам, привезенным дядей, и сумел припомнить позапрошлое воплощение моей души, когда узнал, что рыжие чаще других несут в себе доставшийся ещё от атлантов божественный ген, наличие которого настолько ценили древнеегипетские фараоны, что женились на родных сёстрах, чтоб только не разбавлять той же обыкновенной кровью, что течёт и в жилах простолюдинов, своё божественное, полученное ими от спасшихся высших жрецов Атлантиды, то понял, почему десять лет назад интуитивно выбрал мою огненную Рахиль. Я ведь не заблуждаюсь? Атланты были рыжими, как красное дневное небо в ту эпоху при повышенной влажности атмосферы. Прошу меня простить, что в вашем присутствии веду речь о другой, мисс Челия, вы по-своему изумительно красивы.

Я ответила, что хорошо понимаю, что разговор наш идет даже не о другой, а о другом. Не могла же я признаться ему, что только от него впервые услышала о каком-то божественном гене, присущем легендарным атлантам, официальной науке неизвестном, ведь даже умудрённые историки, насколько я знаю, объясняют близкородственные браки в фараонских династиях совсем иными причинами, например, жадностью к накопленным веками сокровищам, или, скажем, понятным всем и каждому нежеланием делиться единоличной государственной властью. Но вряд ли заурядному историку придет в голову научиться разбираться ещё и в генетике или фараонской евгенике.

Я перевела взгляд на небольшую книжную полку в личной зоне отдыха гостиной рядом с трельяжем во весь рост явно для того, чтобы в нем своими выпуклыми серо-зелёными глазами могла полюбоваться на себя Рахиль, пока Эзра ждет её в спальне для любви или находится на службе. Ощущение того, что у неё именно такие глаза, возникло во мне ещё в первый вечер в гостях у Бен Мордехая, они будто следовали за мной в её доме повсюду, куда бы я ни повернулась и что бы ни делала. Но отвлеклась от книг Рахили, потому что мне представилось в зеркалах движущееся отражение её, обнажённой. Хорошо, для соблюдения приличия мысленно накину на неё лёгкий халатик, она всё-таки дама замужняя.