Чтение онлайн

С печальной усмешкой Кокорин обратился к Акико:

— Так и запишем себе в памяти, госпожа Одо, что, по убеждению обыкновенного русского лекаря, не тургеневского нигилиста Базарова, а дворянина переродившейся Империи, вынужденно живущего вне её пределов майора ООН Кокорина, белый свет, каждый день предлагая нам новое, показывает себя во всей своей красе и утверждает, что всё, что мы видим в окружающем нас мире, обстоит гораздо сложнее, интереснее и привлекательнее, чем трактуют те своды составленных забытыми предками ложных правил, по которым мы должны упрощённо жить в государством и церковью отведённых нам ролях и отдавать себя служению — каждый из нас своему — Отечеству. Границы создались не сами собой, они придуманы искусственно, чтобы каждый хозяйчик, каждый князёк со своими «бояры», разделивши земли и народы, над ними властвовал. Что же нужно бы для гармоничной, полной жизни самым обыкновенным людям, тем же Базарову, Кирсанову, Одо, Макферсону, Кокорину? Наверное, только сама жизнь. Без князей, непрестанно воюющих между собой. Когда воинственных князей не будет, большие войны прекратятся. Начинать увольнять надо с самого воинствующего. К примеру, великий Ганди освободил Индию без войны. Между прочим, не один я так думаю. Вот посмотрите.

Когда в 1918 году наш русский генерал Антон Иванович Деникин собирал силы для похода на красную Москву, в самой Москве деловые люди занимались тогда единственно доступным им делом: делили жилплощадь и продовольственные пайки. Какая, скажите, им была разница в государственном строе? В точности тем же москвичи, во все времена тороватые на полезную для своего личного интереса выдумку, занимались бы и при Деникине, захвати он Москву. Дельцы и маклеры продолжали бы привычно извлекать из всего доступного свой доход. Стало быть, жили в Москве, казалось бы, затхлые и своекорыстные выжиги-мещане, а на самом-то деле — бойкие, совершенно обычные, нормальные, изобретательные люди, которые всегда составляют хозяйственную основу действующего здорового народа. К народным относятся ведь не только чаяния вечные, духовные, высокие, но и интересы практические тоже: сиюминутные, сугубо материальные и эгоистические. Скажем прямо — даже откровенно шкурнические. Но деловые люди не просто рвачи — это и те из них, кто даёт работу, распределяет блага. Такие люди тоже часть народа, только пусть не слишком заворовываются. И хорошо, что не самая значительная часть. Другой частью народа являются и ревнители порядка, фарисеи. Для баланса обязательно нужны и молитвенники-сектанты — ессены. Учат левиты. Всем им война не нужна, от неё не только доход, на войне могут и убить. Но если враг нападёт, в большинстве своём все они способны защищаться. Десяти заповедей Христовых вполне достаточно для них до сего дня?

— Людей тех нет давно, а ничего и в новых людях, кажется, не изменилось, — как будто бы для себя, отметила София-Шарлотта. — А управлять фарисеями, ессенами и мещанами, чтобы не заворовывались, всё равно кому-то придётся. Над ними — Бог, здесь…

Кокорин, не дослушав и прервав её, отозвался:

— Да, действительно так: уезжая сюда, я прошел по кладбищу рядом с городом, в котором прошло моё детство. О, сколько знакомых имён — я учился с ними в школе, с первого класса! И их уже нет. Но в остающихся жить да быть на белом свете ничего не изменилось. Как относиться к людям?

— Андрей, вы говорили ещё о романе Толстого «Война и мир», — напомнил я.

— О содержании? — Кокорин взглянул на меня. — А вы читали роман?

— Нет-нет, я о художественном осмыслении. Конечно, читал. Вернее, слушал полный текст в художественной записи. Мне кажется, это богаче и полезнее чтения. И не так давно.

— Какая версия той войны вас интересует, мистер Макферсон? — Кокорин мельком лишь покосился в мою сторону. — Кажется, понимаю.

София-Шарлотта убрала со стола и вышла из гостиной. Кокорин продолжал:

— Причины войны, с описания которых начинается том третий романа «Война и мир», важны, разумеется, но — нет, не о них я, — а о субъективном отношении самого писателя, нашего русского графа Толстого, к описываемой им войне. Если внимательно вчитаться, по сути, оправдывает он состояние, когда миллионы людей по принуждению оставляют свои дома и не протестуют, а смиряются, покоряются повелению дурной власти. Они, взяв в руки оружие, по понятиям доблести, освященным подвигами предков, идут разрушать своим разбоем чужие дома, грабить миллионы других людей. Чуете, как от этой «доблести» повеяло не дедовской славой, а духом княжеских междоусобиц? Или сами воюющие и их провожающие хотя бы довольствуются признанием фатальной неизбежности перехода масс людей к разбойничьему состоянию. Кто же ими, вспоминая откровенное высказывание булгаковского Воланда, управил таким, а не иным образом? Согласитесь, что не они сами собой так управили. Им война не нужна, а они на неё идут с желанием. Я, человек осознанно военный, в том, что касается непосредственно войны, не могу не задаваться таким вопросом. Или я не думаю и автоматически поступаю, как они. Или пытаюсь анализировать, пробую думать сам, подчиняясь тем же вечным требованиям души, что и великий Толстой. И возникают многие вопросы. Почему, например, обыватели европейских городов, через которые проезжал Наполеон, направляясь к театру будущих военных действий против России, встречали императора Франции «с трепетом и восторгом», ещё не видя Бонапарта в его карете? Что на западных людей так воздействовало, что они заранее трепетали? Страх? Ожидания? Слава Наполеона? А подсказка-то здесь кроется!

И почему абсолютно иное отношение к Наполеону у народа России? Он, что же, будучи забитым, закрепощённым, в массе неграмотным, оказывается прогрессивнее? В своём понимании происходящего самые отсталые русские будто правильнее, чем вольные народы просвещённой Европы? Почему же? В романе Толстого «Война и мир» Михаил Илларионович Кутузов предстаёт великим полководцем не потому, что он каким-то особенным образом любит свою Родину и свой русский народ, а потому, что он всё, чем располагал, включая собственные человеческие интересы и свои человеческие слабости, подчинил интересам и воле народа, к которому принадлежал. Он определил свою позицию, когда отнёсся к чужестранному нашествию «двунадесяти язык» в точности так, как отнёсся к нападению Европы на Россию российский народ. Народу не нужны были не распробованные европейские вольности, дьявольски посулённые Наполеоном, на самом деле и не думавшим выполнять свои обещания.

Вторгнувшись в страну с недостаточными запасами и забирая у русских крестьян продовольствие и фураж, европейские оккупанты расплачивались загодя сфабрикованными фальшивыми ассигнациями, на клише для напечатания которых не знавший русской грамоты гравёр-француз со всем своим точным и тонким искусством вывел: «Госуларственный банк».

Народ не поверил в своего незваного «освободителя» из заграницы и правильно сделал. Народ поднялся против нашествия и превратил войну в Отечественную. И Кутузов стал велик потому, что освободительную, Отечественную войну возглавил и повёл не так, как ожидали от него царь, двор и свет, а так, как жизненно хотелось этого всему российскому народу — освободиться самому и освободить от пришлого антихриста другие народы. Русским, когда они пришли в Париж, не пришло в головы взорвать дворцы Тюильри и Лувр, а Бонапарт взорвать Московский Кремль попытался, частично стены обрушились, худшим последствиям помешали москвичи и дождь, загасившие подожжённые фитили. Различие между европейским и российским отношением к Наполеону, и не только к нему, кроется в сердцевинном содержании сути европейской и российской цивилизаций. Там — барыш, выгода и пожива любыми средствами, вздорная слава, навеличенное пустозвонство, мстительность от бессилия, оттого в европейцах и внутренний трепет даже не от факта, а уже от его предчувствия. Здесь — не личная выгода, а справедливость и правда для всех, пусть суровая. Вот ответ и на вопрос, как относиться к людям: так, как они относятся к своему народу и всему окружающему миру, если даже царь и двор ожидают и требуют иного. Не в царе, не в высших сановниках сберёгся российский стержень исторической памяти, а в сознании народном. Народы Европы такого стержня исторической правды в своих личных характерах не имели, взамен им внушён был ужас перед варварством кровожадных, диких русских казаков.

В мире обязательно что-нибудь ломается, когда невозможно старому продолжать быть. Многие люди, пытаясь что-либо сделать, ужасно спешат. Они словно боятся опоздать, как Бонапарт. Однако мудрый Кутузов с меньшими, чем у Наполеона, силами, не стал спешить. Сберегая армию, дал созреть внутреннему слому наполеоновского нашествия, и без станового хребта, имея целью лишь поживу, оно рухнуло почти само собой. Но мне иногда кажется, что на самом деле война была совсем не такой, как мы привыкли о ней думать, как нам официально, через разнообразную литературу и якобы исследования, внушили думать о той войне.

Пока Кокорин говорил, я мысленно сформулировал следующий частный вопрос к нему, который с прослушивания романа вместе с Акико, тем не менее, не давал мне покоя: «Почему идеально гармонизированный Толстым князь Андрей Болконский стоял впереди своего полка в поле и с ужасом и каким-то детским любопытством смотрел, как у его ног вращается прилетевшее от французов и шлёпнувшееся рядом с ним пушечное ядро с горящей запальной трубкой? Смотрел и стоял, и стоял, и стоял. В такой ситуации очень многие из современных нам даже не военных людей, едва увидев упавшее ядро, скомандовали бы солдатам: «Ложись!», а сами молниеносно успели бы оценить, по силам ли им схватить его и отбросить или отпнуть. Либо, что вероятнее, вместе с командой солдатам лечь, рванули с места в карьер, отбежали метров за тридцать и тоже залегли, прежде, чем догорит запальная трубка, и ядро, наконец, взорвётся. Князь Андрей не был тренирован к такой ситуации, другого объяснения у меня нет, зато знал по-французски. Вот тебе и идеал. Сегодня так не живут, тем более, командиры. Когда-то и наши потомки превзойдут нас во всём, конечно, в лучшем смысле этого слова». Но спросить я не успел. Позже осознал, что своим неуместным вопросом сбился бы на мелкотемье.

Вернулась София-Шарлотта.

— Выручай, Зофи, — предложил Андрей, — отдохну, я что-то подустал после дежурства…

И тут вдруг раздался сигнал срочного вызова с карманного компьютера Акико. Она всмотрелась, побледнела и резко встала:

— Это генерал. Извините. Я должна вернуться в наш дом к защищенной линии связи. Остаёшься здесь, — сказала она уже мне и торопливо вышла.

— Я немного слышала из кухни, о чём вы говорили, — сказала София-Шарлотта, устраиваясь в свободном кресле у камина. — Вышло так, что родилась я в атеистической семье. Крещена я единожды, в православии, взрослая, перед венчанием с Андре в Ницце, по настоянию его родных. Первое моё имя получено при крещении, второе — от рождения. Расскажу о том, что интересно в данное время лично мне. Мне хочется продолжить тему о религиях Запада и Востока, о чём не договорила тогда вечером, о чём не принято откровенничать в обществе.

Мой интерес к личности Христа возник на втором году учебы в Сорбонне после прочтения запоем вообще-то довольно трудно читаемой книги Эрнеста Жозефа Ренана «Жизнь Иисуса». И сохраняется по сей день. По-видимому, потребность моя в чистой вере после отрыва от семьи была столь высока, что я повсюду искала наималейшие крохи сведений о Христе, без Которого не мыслила, да и не мыслю своей жизни. Я ничего не имею против икон, у меня одна София, крестильная, небольшая, но я их не коллекционировала, потому что наилучшим изображением Христа считаю картину русского художника Крамского «Христос в пустыне», репродукцию я рассматривала бесконечное число раз и всегда вожу её с собой.