Чтение онлайн

Больше всего меня удивило, вначале обеспокоило, а вскоре и устрашило отсутствие пенных гребней на вздымающихся волнах, отсутствие свиста и завывания ветра, потоков воды, проносящихся вдоль и поперёк палубы, и брызг, взлетающих выше мачт, всех этих знакомых по кино непременных атрибутов разыгравшегося шторма. Тем занимательнее оказалась в открытом море поверхность вод. Её, пожалуй, никак нельзя было именовать поверхностью — она была изумительно и неописуемо многорельефна, эта прихотливо и непрерывно перемещающаяся граница между неистовствующими без косм пены водами и величественно-плотным недвижным воздухом, который неподвижность не тяжелила, потому что над морем дышалось им свободно и легко. Совсем не так, как дышат здесь, задыхаясь, приезжие в первые две недели, пока не привыкнут к нехватке кислорода у океана.

Мне казалось, что воздух, если и движется вокруг, то потому только, что раздвигает его катер, то подталкиваемый снизу и тяжко взбирающийся на очередное, бьющееся под ним тело волны, то все так же неторопливо-медлительно проваливающийся в ущелье между волн, когда под днищем у него исчезает поддержка и опора, а катер живёт и продолжает бороться с водами и воздухом сам по себе, сообщая им свое движение и ни на что, кроме собственной крепости корпуса и надежности дизеля, не надеясь. Об этом твердили мне неколебимость палубы и передающийся через неё нутряной лихорадочный стук, даже не вибрации и не дрожь, от цилиндров неустанно работающего двигателя.

Если бы звучали ещё и волны! Но они не звучали, наверное, потому, что никакие звуки не смогли бы достоверно передать всех впечатлений тысяч и тысяч непрерывно проживаемых у меня на глазах огромных и длительных, больших и коротких, средних, маленьких и мельчайших, теснящих друг друга долесекундных жизней. Беззвучные писки рождений и младенческое лепетанье, бесцеремонные и бесшабашные вопли юности, благоразумное и мудрое зрелое умолчание на пике успеха, вскрик или тяжкий стон или бесконечный жуткий утробный вой при умирании — все сопутствующие звуковые эманации жизней волн слились бы в ровный, плотный и глухой шум, никак не соответствующий оптически осязаемому многообразию.

О нет, дивная музыка моря, очаровывающие мелодии волн слышатся исключительно на берегу! В океане мне все эти вольные волны явственно только виделись, уши словно законопатило сжатым воздухом. Горы, холмы, хребты, водные цепи, увалы, сопки, дрожащая рябь, вихри, водовороты, провалы, плески, пыль и водяная морось и кверху и в стороны, в безмолвный воздух, — всё перекрещивается, разнообразно и многократно пересекается, непрерывно дробится — у меня нет больше сухопутных аналогий для странного, ни на что более не похожего и ни с чем не сравнимого мира волн.

Уже дольше часа море откровенно и бесцеремонно притягивало меня зрелищным богатством, могущественно завораживало собой, и было чертовски жаль, что так быстро темнеет. Наверное, именно тогда, на скользкой палубе беспомощно мотающегося между небом и бездной безвестного катерка, впервые подумалось мне, что надо бы поуглублённее заняться изучением математики многомерных пространств.

Катер носом черпнул волну, пенные потоки хлестанули верхом палубы, и я попятился вдоль леера-поручня, еле успевая перебирать автоматически цепляющимися за него руками. Тут меня грубо и неожиданно встряхнули за плечо, и я остановился.

— Ты е…анулся?! — Я не рискую воспроизвести глагол, прошедшее действие которого, несомненно, было обращено на меня, хотя я не убился, ниоткуда не свалился и не рехнулся, а всего лишь, сколько было моих сил, прикипел к поручню и палубе. Но смысл вопроса до меня вполне дошёл, я обернулся и очень серьёзно ответил капитану:

— Нет.

— Марш в кубрик, турист задроченный! — жутко выпучивая глаза и исходя морщинами по шее и лицу от удивления и напряжения, мне в самое ухо прокричал рассвирепевший капитан:

— Никто не увидит, как тебя смыло, а я потом отвечай!..

Одним рывком он перебросил немаленького и не лёгонького меня от леера, на котором чуть не остались мои пальцы, в надстройку, прямо к трапу, круто обрывающемуся в глубину суденышка.

— Десятибалльный шторман идёт! Первый раз, что ль, в море?

Ответить ему наверху я не успел. Он спихнул меня вниз и с лязгом задраил за мной стальной люк, а, может, дверь.

— Ага, — отвечая ему, сказал я самому себе, в это же время хлопаясь мешком на пол кубрика. По нему уже катался мой рюкзак, и некоторое время мы на пару с ним переваливались от стенки к стенке, от борта к борту.

Когда мне удалось подняться на ноги, я уцепился на уровне глаз за трубчатый остов подвесной койки и о рюкзаке забыл. Как мне удалось забраться в койку, не понимаю и удивляюсь до сих пор. Может, койка в какой-то момент оказалась существенно ниже меня, и я в неё из-под притолоки сверху либо свалился, либо просто впал.

По-видимому, это несложное действие меня обессилило, и какие-то минуты отдыха необъяснимо выпали из памяти. Зато потом, я это уже хорошо помню, я лежал в негнущемся брезенте койки на спине, терся по шершавому и вонючему от многих разутых ног брезенту щекой, волосами на затылке, затем другой щекой, и глядел почти вдоль тела в круглый и маленький, не больше суповой тарелки, иллюминатор, расположенный в борту катера между моим левым плечом и локтем.

Но мне, и лёжа у борта, было видно, как вода, периодически отливающая от иллюминатора, то наступает на катер закипающей, изливающейся как будто ни из чего стеной, то нависает над судёнышком, как глыба на высоте карниза пятиэтажного дома. Вот эта вскипающая глыба неимоверно перекашивается и обрывается вниз, пролетая, к счастью, мимо катера, а наш жалкий, слабосильный буксир выворачивается из-под удара, взмывает и пару секунд неведомым чудом удерживается над бурлящей бездной.

Когда катеришко в очередной раз взлетал, как беспомощная скорлупка, кверху, я в состоянии немого восхищения видел несущиеся по воздуху клочки и косматые обрывки остатков гребней волн, нещадно раздираемые и уносимые ветром куда-то кверху, в безумно бегущие чёрно-смоляные низкие тучи.

Вот только когда сорвался ветер! Он так безумствовал, что казалось, что я вижу его.

Ветер врывался в каждую провалинку, каждую ложбину между волнами одновременно с нескольких направлений, но откуда бы ни нагрянул он, всегда находились волны, беспрепятственно и неукротимо вырастающие снизу, словно выталкиваемые непомерной силой из недр океана, и готовые, гордо переча ветру, подставить под его ошеломительные удары свои буйные, многоглавые навершия. И всегда находились волны, бегущие наперекор другим, и по их головам, опережая самый ветер.

Вовремя меня турнули с палубы.

Нет, неба я почти не видел. То, что я принимал за небо и чёрные тучи, казалось едва ли не чернее самых смоляных из всех кипящих вод и словно не было ни небом, ни водой. Никто не включил в кубрике свет, и мне было видно за иллюминатором странное самосвечение океана, но только внизу, идущее как бы изнутри, из самой толщи океанских бурных вод. На небе ни зги, в необъяснимое свечение воды не верилось, а я его всё-таки видел.

Я почти не ощущал своего тела, но с ним явно было неладно, и я из последней гордости пытался владеть собой. «Хорошо, что не успел пообедать, — думалось мне, — всё бы из меня уже вылетело. И когда еще поесть придётся…»