Зеркало времени
Шрифт:
— За совет — благодарю. — Эта острая моя фраза, кажется, истощила её духовную стойкость. Она умолкла и хранила молчание до конца завтрака.
Мне тоже расхотелось вызывать её на разговор. На откровенность она не шла, поэтому я посчитал, что всё, что от нее исходит, лишено даже малости здравого смысла, я ведь вновь в этом только что убедился. Она продолжала бы гнуть своё, будучи не в силах прервать упрямого круговращения вокруг невидимого и неведомого столпа — основы, вероятно, ложной. Её любомудрие меня по-прежнему не заинтересовало. В утолении его непрерывных запросов я ей не помощник.
Ел я почти без аппетита и, не закончив, поднялся, когда увидел, что она собралась прервать завтрак и встать, как если бы вдруг вспомнила что-то или решила и, не доев, заторопилась.
— Вас проводят в оранжерею, — сказала госпожа Одо, выходя из-за стола. — Прошу, подождите меня десять минут. Мне надо переодеться по-европейски. Мы с вами поедем всё же в горы. У нас это называется… Вам известно, что такое — любование сакурой?
— В общих чертах… — Довольно естественно я пожал плечами. Что ж, коли ей пожелалось, можно полюбоваться и дивным расцветанием японской вишни…
Госпожа Одо помолчала, что-то обдумывая. Потом приблизилась, жестом предупредив моё встречное движение, еле коснулась руки, кивнула мне чуть заметно совсем не по-японски, без поклона, и вышла.
Через гостиную, холл, библиотеку, диванную, ещё холл и другую гостиную, через несколько высоких, просторных и хорошо освещённых залов, стены которых были увешаны произведениями живописи разных времён, народов, направлений, а кое-где заметил и небольшие скульптуры, — я оглядел встреченное по пути мельком, — слуга провёл меня в зимний сад. Сквозь зелень блестели стёкла и светло-серый полированный кузов роскошной представительской «Санкары-Прецизы», с наивысшей точностью исполняющей желания владельца, вспомнил я из когда-то виденной телерекламы.
«Бежать?» — мелькнула было мысль.
Но за рулём «Прецизы» сидел здоровяк-водитель, похожий по комплекции на борца сумо, а кроме слуги, проводившего меня в оранжерею и остающемуся неподалёку, в ней за растениями «ухаживали» сразу три садовника, больше смахивающих на детективов. И поздно и невозможно. Пришлось сделать вид, что меня очень заинтересовали волнистые попугайчики, которые перепархивали с места на место по зимнему саду, слетались, чтобы обменяться лаской или поссориться, издавая при этом сварливое скрипенье и скрежет.
За спиной послышался лёгкий стук каблучков. Я обернулся и, пропустив вперёд госпожу Одо, вышел вслед за нею в стеклянную дверь, предупредительно распахнутую ближайшим к нам «садовником».
Мы с госпожой Одо разместились рядом на заднем сидении автомобиля. Она резко сказала что-то по-японски, водитель отозвался: «Хай!» — «Да», — вспомнил я значение японского «хай», и тут же наружные стёкла в салоне утратили прозрачность. Водитель и двое охранников, усевшихся в первом ряду, отгородились стеклянной перегородкой, которая тоже сразу потемнела. Зажглось мягкое освещение салона.
«Настоящая передвижная тюрьма на колёсах — этот самый представительский автомобиль, — подумал я. — И в двери не выскочишь, замки явно специальные, с дистанционным управлением… И никуда отсюда… Сделаю вид, что дремлю. Пускай мадам-сан уразумеет, что я на неё обиделся. Осердился. Ишь ты: «Вы — у друзей…»
С непривычки или запланировано — после завтрака — меня укачало, и я, неожиданно для себя, крепко уснул. Спал, как мне показалось, недолго, но взбодрился и посвежел. Ехали же мы не меньше часа, прикинул я по внутренним часам.
Проснувшись, я рассудил: «Сейчас, когда приедем, меня, под конвоем держиморд, усадят на скамью рядом с госпожой Одо, и до рези в глазах с нею вместе будем пялиться на цветущую японскую вишню. Значит, весна. Значит всё ещё весна… Нет, не так. Следующая весна. Что-то она такое говорила… Прошёл год? Значит, весна сорок шестого… Когда же окончится эта гнусная война? Если б она закончилась, меня давно бы разменяли с японскими военнопленными. И отправили бы домой. Ко мне домой. Домой — это куда? Мне домой — куда?!»
— Разрешите мне остаться здесь? — спросил неожиданно умоляюще я, не глядя на госпожу Одо, когда мы добрались до места, когда автомобиль остановился, и трое стражей, охранники и водитель, вышли из машины.
— Разрешите мне остаться здесь, в машине, — повторил я требовательно, вынуждая японку отвечать мне.
— Я не люблю пронырливых журналистов, они временами беспонятны и оттого чересчур назойливы. — Госпожа Одо посмотрела, почувствовал, на меня, и мне пришлось слегка повернуться к ней, хотя в происки журналистов я как-то не поверил. — Право, не стоит обижаться, — эту фразу она произнесла по-русски. Повторила по-английски:
— Не сердитесь. Городское движение шокировало бы вас…
«Значит, город сильно разрушен. Если мы проезжали по Токио, она щадит меня… Дымное, в молниях, небо и здесь, на земле, ад Токио… Или не хочет показывать причинённого городу ущерба своему врагу».
— Не боитесь, Одо-сан, что и здесь нас станут донимать ваши… журналисты?
— Одновременно выехали несколько машин. И, хочу вас уведомить, здесь — частное владение. Private, прайвит, — сухо ответствовала госпожа Одо по-английски и по-русски, словно тоже обиделась на меня за что-то.
«Назло ей не стану глядеть ни на какую вишню, — я улыбнулся от всплеска неожиданной ребячливости. — А чтоб её, и пускай любуется сама!»
Водитель открыл дверь и помог выйти госпоже Одо, а один из тех, с безразличными физиономиями, разрешил выйти мне. Я покорно вылез и двинулся, почти зажатый охранниками, вдоль по частному владению госпожи Одо.
Деревянный двухэтажный дом с высокой крышей, спутниковой антенной, приспособленной на коньке, пронизанный солнцем цветущий сад вокруг дома. Вдалеке, за деревьями с голыми ещё ветвями, голубой хребет с возвышающейся уже вдали за ним горой, еле угадываемой сквозь толщу воздуха. И маленькая, как нэцке — миниатюрная статуэтка слоновой кости, сделанная в эпоху Эдо, — на вольном воздухе я почувствовал себя гигантом, почти Гулливером, в сравнении с ней, — маленькая, как нэцке, женщина, неторопливо постукивающая каблучками по каменным плитам, уложенным под ветвистыми деревьями.
Много ли радости мне, невольнику, много ли мне проку от всего этого?
— Как называется эта самая высокая гора? — небрежно спросил я своего охранника-провожатого, который был ближе ко мне.
— Гора Асахи, сэр, — чётко ответил тот по-английски.
— Мы на острове Хоккайдо?!
— Да, сэр.
Мысленно я присвистнул: «Ах, чёрт возьми, каким волшебным образом за час, не больше, мы преодолели такое немаленькое расстояние — от самого Токио?» — Вот ещё какая загадка… В чреве сверхскоростного грузового самолёта? Или времени прошло больше, чем час? А какая мне, собственно, разница?