Чтение онлайн

Когда я с облегчением поднялся из-за низенького столика, а госпожа Одо, сочтя возможным на минуту-другую предоставить меня самому себе в состоянии наведённого обострённого восприятия ближнепланового окружения, отдавала распоряжения прислуге о замене мебели на европейскую уже к обеду, случилось так, что за разговором с прислугой она невольно отвлеклась от меня и утратила неукоснительный контроль за моим восприятием.

Я подошел к укиё-э и с любопытством разглядывал изображения людей в кимоно и с зонтиками под невидимым дождём — людей старого времени, старого уклада жизни. На гравюре они спешили к кирпичному зданию какой-то фабрики, знаменующей начавшееся развитие капиталистического способа производства. Потом рассматривал диковинный пассажирский поезд с вагончиками, похожими на открытые ветрам тележки с матерчатыми, словно зонтиковыми, навесами вместо крыш, и паровозом, изображённым сколь старательно, столь же и неумело; портовые лавчонки с латинскими буквами на вывесках, трудно давшимися тогдашнему японскому гравёру-ксилографу; вникал в ломающийся, жёстко перенацеливаемый сверху, строй жизни страны.

Припомнил, кстати, что в эпоху Муцухито-Мэйдзи, особенно в первое её двадцатилетие, с тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года, то есть с революции Мэйдзи, японцы усиленно приглашали в страну иностранных специалистов. Некоторым из приглашённых обоснованно платили больше, чем даже членам японского кабинета министров, — чтобы быстрее догнать Европу и Америку.

Мне стало плохо, едва я подумал об Америке.

Я вдруг остро ощутил, что ни Америка, ни детство в Огасте, ни ожидающая моего возвращения Кэролайн — всё это не имеет больше никакого отношения ко мне, и чуть не закричал от жгучей боли сознания горькой утраты. Всплеск боли в моей душе восприняла и Акико.

— Борис!.. — Она вскрикнула и задохнулась от волнения, а через мгновение я осознал, что она обняла мои плечи и тесно прижалась ко мне, и пришёл в себя.

— Что случилось, любимый? — Акико глядела мне в лицо, а у меня не сразу нашлись силы посмотреть ей в глаза.

— Несчастный, — наконец тихо произнесла она. — Мне нужен был набор ключиков к твоему лечению. Первым ключом стало первое же твоё упоминание о чувстве к Кэролайн. Я поняла, почему Борис Густов в качестве защиты принял сознание пусть отдалённо, но известного ему Майкла Уоллоу: Майкл по-настоящему любил, Майкл был любим и был нужен любимой. Всего этого оказался лишён Борис Густов… Неужели Борису не на кого оказалось опереться в ближайшем своём окружении — размышляла, недоумевала и удивлялась я. Из какой странной среды вышел Борис?!

Но я получила первый ключ… Он же выявился и главным… Отчего это с тобой сейчас произошло?

— Гравюры… Америка… Кэролайн…

— Значит, между нами установился и действует обмен на интуитивном уровне… — Она помолчала, раздумывая. — Убрать? Эти укиё-э — убрать?

— Пусть остаются… Я справлюсь…

Акико что-то резко сказала немолодой служанке по-японски и для меня пояснила:

— Чай будем пить в саду. Уже тепло. Запоминай: тясицу — чайный домик и рёдзи — садик вокруг него. — Она явно стремилась отвлечь меня и заторопилась, отрывая слова от зримых для меня образов, и я понял только, что там, в саду, я обязательно успокоюсь.

На прогулке Акико виду не показывала, что крайне озабочена тем, что я сразу принялся нарушать её планы, и рассказывала легенды и достоверно известное о благословенном Сайгё-хоси, поэте и буддийском монахе, жившем в двенадцатом веке, одном из наиболее популярных в Японии мастеров традиционного пятистишия, состоящего из тридцати одного слога.

— Он воспевал любовь к природе и буддийские ценности. — И Акико читала мне его стихи-танка, немного по-японски, больше в английском переводе, потому что на японский язык у меня времени всё как-то не оставалось, но, мне кажется, от японского меня отводили в сторону иные силы, более могущественные, чем само Время. — Этот поэт сознательно оставил праздную, но шумную жизнь в столице, чтобы воспеть одиночество в горах. Воспоминание о Сайгё-хоси помогло мне прийти к идее твоего лечения в уединении. Вот второй ключик к твоему лечению… Тебе нравится уединённый покой моего дома?

Мне очень нравились уединённый покой хоккайдского дома Акико, покой её ухоженного зеленеющего сада, блаженный покой, разлитый в благоуханном воздухе, благословенный покой синих и голубых гор.

Меня удивляло обилие имён известных Акико деятелей культуры в Японии двенадцатого века, о котором она продолжала увлечённо рассказывать. Слушая мою оживившуюся госпожу, можно было подумать и увериться, что если бы во всём остальном мире не оставалось в то время ни одного культурного, думающего и чувствующего человека, мировая культура, располагая духовными ценностями одной только Японии, и не заметила бы недостатка и не ощутила бы нужды ни в чём.

Неторопливо мы вышли на смотровую площадку, неподалёку от которой любовались в первый день сакурой. С возвышения нам широко открылась панорама горных цепей. Высоко в небе парили облака, переваливающие в воздушных слоях через горные вершины, и отображали своими ежеминутными превращениями сложности земного рельефа. Акико умолкла, оглядываясь по сторонам.

— Тебе не напоминают эти горы твою Сибирь? — неожиданно для нас обоих спросила Акико. — Или детство? Где, на Урале?

Я вздрогнул. О пологих склонах лесистых уральских увалов, тонущих в тёплой весенней дымке, я только что и подумал. «Только синь сосёт глаза», — об этом лучше всех сказал Есенин. Мне пришлось познакомиться с ним после очередного возвращения на Урал в далёкой юности. Но когда уже здесь я читал его стихи, всякий раз вспоминал ту пору весеннего умиротворяющего предвечерья, когда после целого дня, отведённого множествам наиважнейших разговоров, непроизвольно возникающих после первой совместной ночи, вместе с Акико мы вглядывались в многосложные, удаляющиеся от стремящихся за ними глаз, синие и голубые горы Хоккайдо.

Но я отвлёкся. Я ведь хотел припомнить и звучавшую во мне тогда музыку. И вспомнил, что внутренних мелодий всё утро и весь первый день слышал много. Музыкальное житие…

— И ещё ты подумал о том, что когда человеку плохо, все должны обязательно прийти к нему на помощь, верно? В этой идеологии ты был воспитан. Я только не поняла, свыкся ли ты с обычаем, что это положение морали часто декларируется, но на деле немногие ему следуют. Или тебе снова ещё предстоит свыкнуться с этим. Никакой мистики, Борис: все твои мысли, всё твоё отчаяние — они так и отражаются на твоём лице, — негромко говорила Акико, опережая моё недовольство тем, что она вновь прочитывает творящееся в моей душе.

Я молчал, любуясь горами.

— Однако же твоему складу характера, — тоном убеждения продолжала она, — должна быть ближе, например, корейская философия чучхе, если ты был с нею знаком, — согласно которой каждый должен делать ставку и опираться прежде всего на свои собственные силы… Из чучхе я лично почерпнула кое-что для укрепления моей психологической выносливости. Хорошо, тебе будет преподавать эту идеологию давний мой приятель — философ, художник и атлет — кореец Чу Де Гын.

Завтра здесь появится и ошё Саи-туу. У меня, мой милый, завтра обычный рабочий день. Консультации больных, зарабатывание денег, научная работа, работа над собой. И ты. Я ведь отсюда, от тебя, не уеду, вся моя работа здесь будет строиться через компьютерную сеть. И отсюда, с Хоккайдо, я могу общаться со всем деловым миром. Но главной моей заботой остаёшься ты. А сегодня у меня ещё выходной день. Итак, горы?

— Горы и леса действительно тронули меня, — признался я.

— Леса здесь очень красивы, — согласилась Акико. — Я участвую в финансировании мероприятий по сохранению лесов здесь, на Хоккайдо… Особенно я люблю кедр… Мы сажаем, как это?.. Кед-ров-ники. Да, верно? Трудное слово. А в Токио, где я также периодами живу, по специальной программе всего за два десятилетия вновь удвоена площадь зелёных зон, — продолжала она. — Стеклянный и бетонный Токио ещё больше зазеленел… А раньше зелень сохранялась только вокруг императорского дворца и в немногих парках возле храмов. Мы обязательно там, в Токио, побываем. Ты веришь в это?

— Я плохо пока понимаю, что со мной творится, — признался я. — Знаю о Токио — интуитивно, знаю о его главной улице — Гиндзе, — откуда? Во мне уже не возникает внутреннего возражения, Акико, когда ты называешь меня Борисом. Я разговариваю с тобой по-русски и по-английски. Хочу, очень хочу тебе верить и знать тебя, и ты всё больше, всё сильнее мне нравишься. Я рад, что увидел в тебе женщину… Но — откуда ты в моей жизни? Этого я не знаю. Не знаю, откуда я сам. Откуда я здесь взялся? Не двадцатый сейчас, а двадцать первый век? От какой болезни ты меня лечишь? Почему нам надо быть вместе — какой смысл ты в это вкладываешь? Этого я тоже не знаю. Откуда я сам? Откуда я здесь взялся? Что со мной произошло? Кто — я?! Что будет со мной дальше?! Кто — ты?! Почему ты прочитываешь мои тайные мысли?! Кто — ты?! Что и почему ты собираешься дать мне для тела, для сердца, для души?! Для моего разума?! Что от меня ты хочешь потребовать взамен?!