Чтение онлайн

27 января 1955 года Джек Бувье продал свое место на нью-йоркской фондовой бирже за 90 тысяч долларов, дешевле, чем оно стоило во времена кризиса. На следующий день он составил завещание. С сестрами он помирился, простив им продажу отцовской недвижимости, но так и не избавился от ощущения собственной неудачи, которое старался смягчить, обвиняя во всем Джанет. Разумеется, многолетнее пьянство не могло не сказаться на печени. Он часто жаловался, что дочери забыли его, хотя Ли вообще-то жила в Англии, а у Джеки хватало своих забот. Узнав из вечерних газет, что Джеки снова ждет ребенка, он обиделся и воспринял это как лишнее доказательство ее дочернего равнодушия. Тем не менее, судя по записям Присциллы Джонсон Макмиллан, в апреле 1957 года, в возрасте без малого шестидесяти шести лет, Черный Джек еще не утратил привлекательности для женщин и даже не прочь был выбраться в ночной клуб со своим зятем, покрывая его грешки.

Ни Джеки, ни Ли не знали, что отец серезно болен, не догадывались, что у него рак печени, не насторожились, даже когда 27 июля он лег в больницу на обследование, которое, впрочем, ничего не выявило. Джеки, проводившая лето в Хайаннис-Порте, прилетела проведать отца, но, полагая, что серьезных неприятностей со здоровьем у него нет, встретила свой день рождения с матерью в Хаммерсмите. Ли в это время отдыхала с Майклом в Тоскане. «Понимаете, – объясняла Ли, – отец всегда был ипохондриком, то жаловался на спину, то на гайморит, то еще на что-нибудь. В конце концов к таким жалобам просто привыкаешь и перестаешь обращать на них внимание. Когда он в очередной раз начал сетовать на боли в спине, я жила в Англии, а Джеки хоть и была в Америке, но, полагаю, приняла его слова не слишком всерьез…» 3 августа Черный Джек впал в кому и скончался, видимо от скоротечного рака. Джеки, которую на сей раз сопровождал Джон, в живых отца уже не застала.

Смерть отца стала для Джеки самым тяжким потрясением за всю ее жизнь. Не проронив ни слезинки, она отдавала распоряжения насчет похорон, назначенных на 6 августа. 5 августа из Италии прилетели Ли и Майкл. Сестры и их мужья вместе поужинали. На погребальную службу в соборе Святого Патрика пришли только близкие родственники и несколько бывших коллег, друзей у Черного Джека почти не осталось. В итоге собралось десятка два человек, включая нескольких экс-любовниц, которые, все в черных вуалях, сели на самую дальнюю скамью. Вместо пышных венков Джеки велела расставить в церкви плетеные корзины с яркими летними цветами. Перед тем как гроб закрыли, она вложила в ладонь отца браслет, его подарок в честь окончания школы. Гроб украсили желтыми маргаритками и васильками, любимыми цветами Джеки.

Родные направились к месту погребения – в Ист-Хэмптон, в церковь Святой Филомены, куда летом по воскресеньям ездил на машине Майор и где тридцать лет назад венчались Черный Джек и Джанет. Черного Джека похоронили на семейном участке, рядом с отцом, матерью и братом. Джеки засыпала могилу васильками: «Я хочу, чтобы было похоже на летний сад, на Ласату в августе».

Смерть Черного Джека ознаменовала конец целой эпохи в жизни Джеки, а рождение дочери четыре месяца спустя открыло новый этап в ее отношениях с мужем. 27 ноября 1957 года в родильном доме при медицинском центре Корнеллского университета появилась на свет долгожданная малышка. Операцию (кесарево сечение) запланировали на среду перед Днем благодарения, и на этот раз все прошло благополучно. Джеки назвала девочку Каролина Бувье – в честь Ли и Черного Джека. Впервые она увидела дочь, когда Джон вкатил коляску в палату. Вместе с Джанет и Хьюди он ждал в коридоре окончания операции. Джанет вспоминала: «Никогда не забуду лицо Джона, когда к нам вышел доктор и сказал, что родилась девочка и что Джеки и малышка чувствуют себя хорошо. На лице у Джона было написано блаженство, он расплылся в улыбке…»

В больницу зашел Лем Биллингс, и Джон через стекло показал ему палату новорожденных. Как рассказывала Джанет, «при этом он воскликнул: “Ну, Лем, кто тут самый хорошенький?” Лем выбрал не того младенца, и Джон три дня с ним не разговаривал…» (Джон усвоил урок и, когда осенью отправился путешествовать, велел секретарше, Эвелин Линкольн, «постоянно держать контакт с Джеки, на случай, если я вдруг срочно понадоблюсь».

Каролину крестили 13 декабря 1957 года в соборе Святого Патрика в Нью-Йорке. На малышке была та же рубашечка, в которой некогда крестили Жаклин, а крестными стали самые близкие родственники родителей – Бобби Кеннеди и Ли. Когда малышке сравнялось одиннадцать дней, отец и Мод Шоу, английская няня, привезли ее в квартиру Кеннеди на Парк-авеню, а в трехмесячном возрасте перевезли в Вашингтон, в солнечную бело-розовую детскую.

Мод Мерси Эллен Шоу была дипломированной няней. Пятидесятичетырехлетняя женщина маленького роста, с пышным бюстом и спокойным, но твердым характером, мисс Шоу, как ее называли воспитанники, много путешествовала и много повидала: детям она старалась не только привить хорошие манеры, но и открыть окружающий мир. Застенчивость и сдержанность хозяйки, ее постоянное беспокойство о других и прекрасные манеры тотчас произвели на няню впечатление. Джеки с трудом восстанавливала силы после операции и не кормила девочку грудью, но, оставаясь в постели, не требовала к себе особого внимания. Мод Шоу писала: «Ей было непросто, потому что она человек независимый и не любит обременять других, даже в мелочах. В самом деле, за те семь с половиной лет, что я пробыла с нею и детьми, она даже булавку поднять и то не попросила… Миссис Кеннеди всегда вела себя сдержанно и слегка настороженно. Мне потребовалось время, чтобы вполне завоевать ее расположение, хотя мы виделись каждый день и мне доверили воспитание ее детей. И дело не в том, что она была букой, нет-нет, дело в застенчивости».

В сентябре 1964 года Джеки призналась Джоан Брейден, что вспоминает тот день, когда появилась на свет Каролина, как «самый счастливый в своей жизни». Впервые за время замужества Джеки одержала победу. Она родила ребенка, чтобы привязать к себе Джона и прекратить насмешки мужниной родни по поводу ее неспособности выносить дитя; Джон проявлял терпение и ублажал все ее прихоти. Кроме того, у нее теперь был дом, трехэтажный дом в Джорджтауне.

Джеки с огромным энтузиазмом взялась украшать свое жилище. Джанет Окинклосс вспоминала: «Дочь вложила в свой новый дом много любви и в первые четыре месяца как минимум трижды переделывала гостиную в нижнем этаже. Бывало, придешь и увидишь прекрасные ковры, а на следующей неделе их уже нет как нет… Однажды вечером мы ужинали вместе, а Джон вернулся домой очень поздно, когда мы уже поели. Ему принесли ужин на подносе. В то время вся комната была бежевой: стены перекрасили около недели назад, всю мягкую мебель перетянули тканью бежевого цвета, на диване лежал ковер из шерсти ламы… короче говоря, всё – ковры, шторы, обивка – в приятных бежевых тонах. Я знала, что это обошлось чертовски недешево. И, помнится, Джон спросил: “Миссис Окинклосс, вам не кажется, что мы узники бежевого?”»

Но расточительность жены Джон отнюдь не приветствовал. Бетти Сполдинг рассказывала: «Помню, я стала свидетелем ссоры, когда они, как и мы, только-только поженились и Джеки швырялась деньгами направо и налево. Джек не любил тратить деньги, вечно ходил с пустым карманом и занимал у друзей… и Джекины траты доводили его до белого каления…» Джеки обычно умасливала миссис Линкольн, и та подсовывала чеки на убранство дома среди прочих финансовых бумаг, чтобы Джек ничего не заметил.

Те ковры, которые упомянула Джанет, были типичным примером. Билл Уолтон вспоминал: «Помню два дорогущих ковра, которые Джеки в рассрочку приобрела для джорджтаунского дома. Она потихоньку месяц за месяцем гасила эту рассрочку, потому что не хотела, чтобы Джек узнал, сколько они стоили. Ведь он был от них конечно же в восторге. Со временем он выяснил, в какую сумму обошлась покупка, но они ему нравились…» Как и Ли, Джеки любила все самое лучшее – и в одежде, и в отделке дома. Она понимала, что вышла замуж за очень богатого человека, который не умеет распоряжаться деньгами. И совершенно правильно решила, что должна обеспечить амбициозному сенатору тот антураж, какой ее состоятельные друзья полагали необходимым, и придать дому изыск, которого домам Кеннеди явно недоставало. Теперь Джеки пользовалась в клане бо́льшим авторитетом, четко знала, чего хочет, и была решительно настроена получить желаемое. Бетти Сполдинг вспоминала: «Думаю, после рождения Каролины она наконец осознала себя личностью. Новая Жаклин разительно отличалась от той Джеки у бассейна, которая ушла дуться в сторонке…»

Джон начал ценить старания Джеки изменить его жизнь, поставить его на одну ступеньку с представителями «станового хребта» американского общества и с европейскими друзьями, увести от принятого у Кеннеди провинциального образа жизни. Билл Уолтон рассказывал: «Джек всегда ужасно гордился своим домом в Джорджтауне и был в восторге от того, как Джеки все там устроила. Он во многом был аскетичен, но многому научился у жены и вполне отдавал себе в этом отчет. Понимаете, раньше Джек просто не обращал внимания на домá, мог жить где угодно. Но с годами он стал присматриваться, сравнивать разные дома, оценивать жилища других людей. Научился замечать буквально все. Особенно по части женских нарядов был настоящим докой…»

Джеки сумела изменить и отношение мужа к собственному его гардеробу: неряшливый конгрессмен превратился в утонченного сенатора. «Он стал щеголем и аккуратистом, в хорошем смысле слова, – вспоминал Уолтон, – и его гардероб постепенно увеличился. Со временем Джек [сделался] знатоком мужской моды, постоянно критиковал мою одежду, давал советы. Помню, как-то раз мы вместе ужинали. Не в вечерних костюмах, просто в деловых. Вдруг Джек посмотрел на мои ноги – я был в темно-коричневых ботинках – и сказал: “Коричневые? Вечером? Никогда…” Он действительно всегда продумывал свою одежду и в вопросах моды был весьма консервативен, за исключением спортивной одежды…» Джеки, когда-то небрежно одетая девушка-репортер, отлично понимала важность превращения Золушки в принцессу: Кеннеди шлифовали для президентского поста.