Чтение онлайн

– Проклятье, что это должно означать?
– заорал Уорвик Кошону прямо в лицо.

– Мы получили ее подпись, что она раскаивается!

– Я слышал от нее совсем другие слова - и народ тоже. Она даже назвала Карла лучшим христианином!

– Но ведь она подписалась...

– При том, что она неграмотна!

– Отец Эрар водил ее рукой, - Кошон достал из складок своего одеяния густо исписанный листок и сунул его Уорвику под нос.

– И это все она должна была прочесть в одно мгновение - не умея читать?! И что теперь?

– Она будет пожизненно посажена на хлеб и воду! Из нашей милости!
– он услужливо улыбнулся.
– Это не препятствует тому, чтобы Вы, со своей стороны, осудили ее за государственную измену

Я прощаю

– Бесконечная возня, - проворчал Уорвик, а Кошон с елейной улыбкой потирал руки:

– Но мы исполнили все пожелания герцога Бедфорда, он может быть доволен. Госпожа герцогиня даже послала к ней в тюрьму портного, который должен был сшить Жанне женское платье. Надев его, она уступила.

– Мне плевать на все ваши женские платья. По мне, пусть хоть голая ходит. Речь идет о Франции, а не о дамских модах!

Кошон обиженно и высокомерно сжал рот. Когда работа так успешно завершилась, он еще обязан выслушивать грубости.

– Могу ли я поговорить с господином герцогом?
– холодно спросил он.

– Нет, герцог в отъезде.

Дело происходило в четверг. А в воскресенье ни свет ни заря к епископу Кошону с докладом явились приходской священник Ладвеню и брат Изамбар. Он не любил обоих, с давних пор замечая, что в их душах есть место ложному состраданию, но теперь, когда следовало умно обойтись с покаявшейся, он дал им это поручение.

– Господин епископ, Жанна опять надела штаны. Портной госпожи герцогини хотел ее изнасиловать. Английский адъютант и два стражника также вели себя нагло. Портному она дала пощечину.

Кошон в ответ не сказал ни слова, он надел берет, позвал двоих охранников и поспешил в замок. Ходить по улицам без охраны стало теперь опасно, вчера английские наемники угрожали избить палками Жана Бопера, позавчера Изамбару едва удалось избежать их кулаков, Маншон тоже больше не решался выходить на улицу, если Уорвик не давал ему английскую охрану. Среди сынов Альбиона распространился слух о том, что церковники ведут нечестную игру.

Епископ увидел девушку с распухшим, докрасна заплаканным лицом, она лежала на соломенной подстилке в старых черных штанах, закованная в цепи.

– Жанна, что это значит? Кто тебе сказал, что ты опять должна носить мужскую одежду?

– Я ее надела по собственной воле, она для меня дороже.

– Но ведь ты поклялась, что больше не будешь ее надевать.

– В этом я не клялась.

– Но ведь ты подписалась.

– Потому что сказали, что переведут меня в церковную тюрьму. Но обещания не выполнили. Если бы меня держали в подобающей для меня тюрьме, с охраной из женщин и если бы меня допускали к мессе, я бы сделала то, что Вы желаете.

Она то и дело прерывала свою речь рыданиями. Кошон видел в этом какой-то подвох и думал, что будет лучше, если он тотчас же внесет полную ясность. Хорошо, что вместе с ним пришли Бопер и Курсель, они могли бы стать свидетелями.

– Жанна, слышала ли ты свои голоса, начиная с четверга?

– Да. Господь велел им сказать мне, как неправедно я поступила. Я предала их, чтобы спасти свою жизнь.

Мужчины склонились над ней, пытаясь получше расслышать ее слова.

– Голоса предупреждали меня, еще задолго до четверга, что я отрекусь. И вот, я это сделала. Ах, я согрешила!

– Продолжаешь ли ты настаивать на том, что тебя послал Господь?

– Если бы я сказала, что Он этого не сделал, я была бы достойна проклятия. Истина в том, что Он послал меня.

– Значит, ты снова будешь утверждать то же, что и до четверга?

– Мои советники говорят, что я провинилась перед Господом, подписавшись. Я подписалась только из страха перед огнем.

Огонь! С ранней юности для Жанны он был воплощением ужаса, она видела, как в огне деревни превращались в пепел... Если и существовала стихия, которой она боялась, то это был огонь. Но теперь она победила и этот последний страх.

Кошон пытался собраться с мыслями, он не мог поверить, что ее покаяние, этот его величайший триумф, снова от него ускользает.

– Но, Жанна, помни, ты поклялась перед нами и перед всем народом, что заблуждалась, утверждая, что слышишь, как говорят святые.

– В этом я не клялась.

– Но твоя подпись, Жанна, она ведь здесь!
– он держал пергамент у нее перед глазами. Казалось, он вот-вот расплачется.

– Все, что я сделала в четверг, я сделала из страха перед костром. И мне не от чего отрекаться, мои показания соответствуют истине, - голос ее стал упрямым, слезы исчезли.

Бопер и Кошон переглянулись. Вот так, значит, обернулось дело, говорили их взгляды. Один Кошон не сдавался.

– Разве ты больше не боишься костра?
– спросил он, пронизывающе глядя на девушку.

Она выстояла под этим взглядом, совершенно спокойная и невозмутимая.

– Мне бы хотелось, чтобы все сразу кончилось. Он поднялся, слышно было его дыхание, оно напоминало стоны.

– Ладно, тогда мы должны будем поступить в соответствии с законом и справедливостью.

У входа в боковой флигель стоял Уорвик с кем-то из своих людей.

– Ну как, епископ?

– Она взяла обратно свое отречение, - прежде чем Уорвик смог на это отреагировать, он добавил: - Это означает, что она теперь будет передана вашему правосудию как закоренелая грешница. Теперь я созову судей для вынесения окончательного приговора. Тогда она будет в ваших руках. Ну, граф Уорвик?
– Кошон улыбался, но уголки его рта сводила судорога.
– Хорошей охоты, мои господа!
– эти слова слышал тот, кому позднее суждено было о них рассказать.

Приговор собравшихся судей - среди них было тридцать докторов богословия, сорок юристов, шесть епископов и семь врачей - был единогласным. Все присоединились к формулировке, предложенной Кошоном: "Следует передать закоренелую еретичку светскому правосудию и просить поступить с ней со всей мягкостью". Только двое из судей выступили за то, чтобы обойтись без слова "мягкость".

Было четыре часа утра 30 мая 1431 года. В Руанском замке все еще спали, только шаги часовых гулко стучали по двору, вымощенному булыжником. Бедфорд и Уорвик поручили слугам разбудить их в семь часов. Маленький король Генрих будет сегодня спать, сколько захочет, и только затем погуляет в саду замка. Из-за толстых стен не было слышно, что у входа в башню, где сидит пленница, наступило оживление. Двое духовных лиц потребовали впустить их.

– Ну, произойдет ли это сегодня, наконец?

Ладвеню, засунув руки в рукава своей рясы, только кивнул, а достопочтенный господин Тумуйе, посланный инквизитором в качестве его представителя, неуверенно разглядывал обоих часовых.