Чтение онлайн

Я прощаю

женщины, кричавшие что-то, свистевшие парни, плачущие дети.

"Видишь ли ты вон того в шапке? Это брат Изамбар, он сидит рядом с ней, а вот господин Ладвеню".

"Пропустите меня, я хочу видеть ведьму!" - кричала какая-то женщина. "Назад! Посторонись!" Люди бросались к повозке с английскими наемниками, справа, слева и сзади, те с дубинками шли на толпу. Некий человек в одежде священника - не был ли это человек епископа?
– тем не менее проскользнул сквозь толпу.

– Я должен быть рядом с ней, я должен!
– он вскарабкался на повозку и, с трудом держась за ограждение, закричал:

– Дева, простите меня!
– это был Луазеллер, один из тех, кто в течение нескольких недель, выдавая себя за француза, верного английскому королю, приходил в тюрьму принимать у нее исповедь.
– Молитесь за меня сегодня вечером!

Она посмотрела вниз на него, пошевелила губами, но его уже оттеснили наемники и сняли с повозки.

– Как вы попали сюда, изменник! Убирайтесь!

– Сегодня вечером, - сказала Жанна, наклонившись к Изамбару, - где я буду сегодня вечером?

– Жанна, разве ты не надеешься на Господа?

– Да, с Божьей помощью я буду в раю. Телега завернула за последний угол, показалась старая рыночная площадь.

– Ах, вот где я должна умереть?

Люди стояли у помоста рядом с высоким костром, таким, что даже понадобилась небольшая лестница. Это было сделано по приказу - чем выше костер, тем медленнее пришлось бы умирать жертве. Кроме того, всем надлежало занять свои места, чтобы хорошо видеть разыгрывавшееся представление. В середине связок хвороста стоял столб, к которому была прикреплена табличка: "Жанна, называющая себя Девой, лживая, предательница народа, суеверная, богохульница, идолопоклонница, дьяволопоклонница, отступница, раскольница, еретичка".

К этому моменту трибуны стали заполняться народом, не хватало только судей, английских высокопоставленных лиц и членов магистрата; блистало золото, шуршал шелк. Люди беседовали друг с другом и раздавали поклоны направо и налево, времени у всех было вдоволь, никто больше не спешил. Восемьсот вооруженных охранников окружали площадь: приговор произнесен, жертва ждала его исполнения, наступал самый последний акт. Часы на башне кафедрального собора пробили девять.

Рядом с Жанной, которая стояла перед костром между белой рясой Изамбара и черной рясой Ладвеню, одетая в длинное черное платье с капюшоном, занял свое место проповедник. Он должен был произнести вступительное слово и выбрал для него текст из Первого послания апостола Павла к коринфянам: "Страдает ли один член, страдают с ним все члены", - он не имел в виду, что страдающему члену должны сочувствовать другие, он хотел сказать, что Церковь и христианский мир должны отсечь больной член.

– Жанна, уходи с миром, Церковь больше не может тебя защищать! Она передает тебя светскому правосудию, - такими словами закончил он свою речь, эхо его слов еще долго раздавалось на площади. Неужели никто не мог заметить, до чего лживыми они были?

Затем взял слово епископ Кошон. В хорошо поставленной речи он перечислил пороки и грехи Жанны. Но толпе это надоело, ей уже давно все было известно. Вертелись головы, шевелились рты, наемники бряцали оружием. Солнце высоко висело в небе, стало жарко. Жанна в своем длинном одеянии неподвижно стояла рядом с костром. Кошон, не уставая, говорил о семени морового поветрия, называемом ересью, она сковывает члены Церкви и впускает в нее дьявола; о величии победы, которое должен испытывать человек, изгоняющий эту заразу от других членов мистического Тела Христова; об отцах Церкви, о себе самом, Пьере Кошоне, Божией Милостию епископе Бове; о Жане Лемэре, представителе высокой инквизиции, обо всех судьях, уличивших Жанну в ходе этого процесса в преступлении, состоящем в идолопоклонстве и дьяволопоклонстве; о раскаянии Жанны и об отказе от раскаяния. Эти слова он заготовил давно, они легко слетали с его губ, и все же были похожи на заклинание. А солнце жгло сильнее и сильнее - как же будет жарко, когда зажгут костер! Наемники стояли на площади с раннего утра - им ужасно хотелось есть,

– Эй вы, попы, - заорал один из них, - может, мы должны обедать здесь?
– некоторые в ответ на это засмеялись, а прочие стали ворчать. Кошон с угрожающим видом обернулся.

Раздались звуки команды. Английские наемники выступили вперед, двое служащих магистрата повели Жанну в центр площади: Церковь передала осужденную светскому правосудию. Вот и все.

Еще несколько шагов, вверх по ступенькам, к поленнице. Она обернулась вновь, наемники отошли от нее.

Только Изамбар и Ладвеню сопровождали девушку на самый верх, но Жанна не нуждалась в помощи, ноги слушались ее вплоть до последней ступени ее Страстей. Она стояла у столба, связанная.

Вниз полетел ее серебристый голос, восхищавший Жиля де Рэ, голос, о котором Ги де Лаваль сказал, что он пробуждает воспоминание о божественном существе. За три месяца процесса ей пришлось говорить больше, чем за девятнадцать лет перед этим.

– Все, что я когда-либо сделала, доброе или дурное, не должно падать тенью на моего короля, - она знала, что расправа над ней имела отношение и к Карлу; ее последние слова были сказаны в его защиту.
– Я прощаю моих рыцарей и английских господ, - она знала, что приговор ей вынесли две державы, каждая за себя, и все же обе вместе; но она знала также и пятое моление из "Отче наш".
– Вы, собравшиеся вокруг меня священники, прочтет ли каждый из вас для меня мессу?
– она знала, чему суждено свершиться, того не миновать, что все это находится по ту сторону вины и греха человека, которые неуничтожимы.
– Я прощаю несправедливое зло, которое мне причинили, - она простила - и при этом должна была свидетельствовать в пользу того, что было содержанием ее жизни.
– Я прощаю...

С трибуны, где собрались большие господа, внезапно послышалось рыдание, а потом - крик.

– Остановитесь, ради Христа!

Люди вытянули шеи, обернулись. Широкоплечий рыцарь в роскошном плаще, казалось, готов был перепрыгнуть через ограждение.

– Я продал ее!
– кричал он, словно безумный.

– Кто это?

– Граф Люксембургский.

Уорвик дал знак увести его, затем его взгляд скользнул по лицу епископа Уинчестерского, закрывшего лицо руками. Он наклонился вправо, чтобы посмотреть на Кошона - и действительно, у того по щеке катилась слеза.

– Кончайте!
– закричал Уорвик в сторону костра. Но Жанна продолжала говорить, словно ничего не случилось.

Когда она умолкла, представитель магистрата очнулся от глубокого сна, в котором пребывал.

– Делай свое дело!
– грубо приказал он палачу Тьеррашу.

На трибунах снова начались давка и толкотня, духовные лица протискивались сквозь толпу к выходу: то, что должно было последовать, не их дело, Церковь избегает кровопролития. Слышали, как Жанна сказала:

– Дайте мне крест, я буду смотреть на него. Один английский наемник взял две хворостины из поленницы, связал их и протянул Жанне. Должно быть, так же когда-то римские легионеры полудобродушно-полунасмешливо исполняли последнее желание жертв, истерзанных львами на арене. Хворост начал трещать, огонь мгновенно разгорелся, когда в костер добавили смолы и серы. Изамбар и Ладвеню все еще стояли рядом с Жанной.

– Отойдите в безопасное место, благодарю вас!

Хворост трещал все сильнее, языки пламени вздымались все выше, охватывая ее платье... Голос ее продолжал звучать сквозь черный чад, теперь она кричала.

– Я не еретичка, голоса мои были от Господа, все, что сделано мной, я делала по Его велению.

Весь помост превратился в сплошной чадящий столб с шипящими языками пламени, Жанны больше не было видно. Но все услышали, как она в последний раз воззвала:

– Святой Михаил... Иисус... Иисус...

– Разгоните дым, - послышалось с трибуны для господ. Но делать этого уже не требовалось: дым рассеялся. Палач Тьерраш, насквозь вспотевший от жара, обмахивался большим полотенцем; между дымом и огнем собравшиеся увидели скорченное, почти уже сгоревшее тело. Женщины кричали и падали в обморок.

– Во имя Иисуса, посмотрите туда, в огонь!
– воскликнул кто-то, а один из наемников, стоявших рядом с поленницей, зашатался и упал на руки своему соседу.

– Эй, что с тобой?

Глаза его оставались открытыми, они безжизненно смотрели в огонь: