Чтение онлайн

Салтыков с выражением ужаса на лице посмотрел вниз, на воду. В следующую секунду он перемахнул на ту сторону и повис с той стороны моста, держась за перила. Олива вначале испугалась, крик замер в её устах. Но увидев, что Салтыков держится с той стороны, совладала с собой.

— Ну, что ж ты не прыгаешь? — усмехнулась она, — Прыгай давай! Разожми ручки и…

Пальцы его, дрожа крупной дрожью, всё ещё цеплялись за перила. Секунда — и он полетит в реку с двадцатиметровой высоты. И, если сразу же не разобьётся о воду, то по-любому пойдёт на дно, ибо — Олива тоже знала — плавает он как топор.

Сердце её дрогнуло.

— Ладно, вылезай!

Салтыков, дрожа, подтянулся и перелез через перила обратно. Ноги его подгибались, словно ватные, тело сотрясала дрожь, лицо, покрытое испариной, было бледным, как полотно, глаза застыли, словно стеклянные. В довершение ко всему, светлые штаны его, с уже посаженным на них сегодня днём пятном от курицы, пустили от срамного места и вниз по ногам предательскую мокрую струю.

— Эй! — Олива нерешительно дотронулась до его плеча, — Скажи что-нибудь! Ты живой или нет?

Салтыков стоял по-прежнему бледный, на его лице застыло выражение пережитого ужаса. Он помолчал какое-то время, отходя от шока, потом не своим голосом тихо произнёс:

— Мне было реально страшно…

Они молча дошли до Красной Площади и остановились у Мавзолея Ленина. Салтыков, всё ещё дрожа, обнял Оливу, засунул руки ей под кофту. Она поёжилась от грубого прикосновения ледяных рук к её телу, но перетерпела. Он прижался к ней вплотную.

— Хочешь быть Первой Леди страны? Хочешь или нет?

— Хочу…

— Значит, будешь, когда я стану Президентом.

Олива рассмеялась.

— И даже после этого в Москве мы жить не будем.

Салтыков отпустил её.

— Ты не согласна за меня замуж?..

— Отчего же не согласна? — Олива вскинула на него глаза, — Согласна. При условии, что жить будем в Архангельске. Конечно, если ты действительно любишь меня, как говоришь…

Олива ожидала, что Салтыков сейчас либо начнёт мяться и уговаривать её, либо уйдет. Однако, вопреки всему, он вдруг сильно стиснул её в объятиях.

— В Архангельске так в Архангельске. Как скажешь…

Салтыков грубо мял Оливе груди, ловил ртом пряди её волос. Кремлёвские часы пробили час ночи — и то ли от этого боя, то ли от чего другого ей вдруг стало дурно.

— Фу, воняет от тебя как из общественного нужника, — резко отстранилась Олива, — Хоть бы штаны переменил. Президент!

Но ни обидеться, ни смутиться Салтыков не успел: внезапно, откуда ни возьмись, стеной ливанул дождь. Олива и Салтыков, взявшись за руки, побежали искать укрытия.

На противоположном берегу Москвы-реки гортанно заорал какой-то парень. Где-то вдалеке следом за ним подхватил ещё кто-то. Секунда — точно так же заорал и Салтыков.

— Перестань орать сейчас же! Петух! — одёрнула его Олива.

Но Салтыков не мог перестать орать. Сумасшедшая Москва, сумасшедшая ночь, сумасшедший летний дождь как из ведра, сумасшедшие крики парней, доносящиеся отовсюду, присутствие рядом девушки, от которой у него мутился разум, свели его с ума. Салтыков бежал под ливнем, держа за руку Оливу, и орал как жеребец:

— Йаааааа! Йаааааа! Йааааааааааааа!!!

В этом крике было всё: такая долгожданная свобода от учёбы, громадная масса впечатлений, распиравшее наружу желание, вызов всему свету, сумасшедший экстаз и счастье, счастье, от которого сносит башню, и когда совершенно не думаешь ни о чём, кроме того, что имеешь перед собой сейчас.

Пока у Оливы и Салтыкова где-то в центре Москвы происходило объяснение в любви, простуженный Майкл лежал в гостиничном номере и никак не мог прийти в себя от пёстрых событий свалившегося на него путешествия. За один этот день произошло столько всего, что голова у него шла кругом.

Началось всё с того, что в шесть утра в его дверь раздался звонок. Когда заспанный Майкл, зевая, в своей полосатой пижаме и тапках, пошёл открывать, он никак не ожидал увидеть в этот час на пороге своей квартиры Салтыкова и Оливу. Оба какие-то вздрюченные, не здороваясь и не церемонясь, они ворвались в квартиру и закудахтали:

— Так, Майкел! Собирай манатки, быстро!

— Погнали на вокзал, скорее!

— Ну, вообще-то, добхое утхо… — пробубнил ошеломлённый Майкл.

— Для кого доброе, а нам сваливать отсюда надо, — едва не сбив его с ног, выпалила Олива, — Причём — пулей!

— Да шо случилось-то?

— Потом, Майкел, всё потом, — Салтыков ринулся в комнату, где остались его вещи, — Щас в Москву едем. Да переодевай ты уже свою пижаму, некогда рассупониваться! Бери вещи!

— Шо бхать-то? — растерянно проборомотал Майкл, бессмысленно топчась в коридоре.

— Паспорт, лавэ — всё бери!

— А позавтхакать?..

— Да пока ты завтракать будешь!.. — потеряла терпение Олива.

И вот, буквально через пару часов, компания уже мчалась на Сапсане в Москву, и все трое хохотали до колик, вспоминая, как они утекали от возможного преследования мусоров.

— Рюкзак-то её там остался, — смеясь, рассказывал Салтыков, — Ну, думал, прийти по-тихому, забрать и свалить, пока никто не хватился. Дак хуй там — смотрю, а в подворотне уж ментовская машина с мигалками. Всё, думаю, хана. Съездили в Питер, называется…

— Слушай, а как вы всё-таки умудхились окно хазбить? — перебил его Майкл.

Но Салтыкову и Оливе меньше всего хотелось рассказывать об этом Майклу.

— Дак ты слушай, чё дальше было! — продолжал Салтыков, — Стою и думаю: валить надо, пока не засекли. И в то же время, рюкзак надо забирать — там же и паспорт Оливы, и всё…

— Кстати, откуда ты знал, что у меня там паспорт? — Олива подозрительно посмотрела на Салтыкова.

— Дык, откуда… — замялся тот, — Я подумал: раз сумки у тебя с собой не было, где ж ему ещё быть, как не в рюкзаке? Не в кармане же ты его хранила…

— Ты хассказывай дальше, — сказал Майкл.

— Ну, вот… Думаю: рюкзак идти туда забирать — самому палиться. Так-то я думал с хозяином договориться по-тихому, без мусоров чтоб… Да не успел, как видишь. И тут смотрю — хачик идёт пьяный. Смекнул я, что он из той общаги. Ну, и подвалил к нему, ключ дал — так, мол, и так… Сотку посулил — он мне рюкзак и вынес.