Жара в Архангельске
Шрифт:
— Вот она, соперница твоя, — старуха вытащила пиковую даму, пододвинула к свечке, — Вижу, ненавидишь ты её, хочешь сжить со свету… Сильна твоя соперница, но победить её можно. Я могу помочь тебе. Могу сделать так, что он её начнёт ненавидеть… Могу и убить её…
— Убить? — переспросила Мими, и сладко-жгучее чувство мести к сопернице ударило ей в голову.
— Убить, — повторила старуха, — Только я за это, красавица моя, недёшево возьму…
Мими колебалась. Никогда ещё в жизни не задумывала она таких чёрных дел. Но ненависть к Оливе была настолько сильна, что Мими ничего так не сильно не желала, как уничтожить её. Мими вспомнила наглую Оливину физиономию, когда та ворвалась без приглашения к ней домой, вспомнила, как Салтыков, тот самый Салтыков, из-за которого Мими не спала ночами, обнимал эту гадину на балконе у всех на глазах — и яростная, злая решимость в конце концов всё-таки взяла верх.
— Я согласна, — тихо, но твёрдо сказала Мими.
«Проклятая гадина! — мысленно прошипела она, — Ты мне за всё заплатишь…»
Глава 22
Отпуск Оливы подошёл к концу.
В полдень, собрав вещи, Салтыков и Олива сдали хозяину квартиру, но до поезда ещё оставалась уйма времени, и они, сдав чемодан Оливы в камеру хранения, отправились гулять в центр.
Они сидели у пьедестала памятника Ленину, прижавшись друг к другу спинами, и говорили о своей будущей супружеской жизни. Гранит, нагретый солнцем, был тёплый, почти горячий. Олива блаженно полулежала, опершись на Салтыкова, и смотрела в небо, туда, где пропадал шпиль высотки — самого высокого в Архангельске здания…
— Ехать скоро, — грустно сказала Олива и вздохнула.
— Ничего, мелкий. Ничего. Потерпи немного. Зимой мы поженимся, и ты переедешь сюда, — отвечал Салтыков, — Тебе не придётся больше работать — моих заработков вполне хватит на нас двоих. У нас будет своя трёхкомная квартира в центре города. И у каждого из нас будет по машине…
— Да накой она мне, машина эта. У нас ещё и квартиры-то нет…
— Будет, — уверенно отвечал Салтыков, — Знаешь, я уже присмотрел нам трёшку на Московском проспекте. Три миллиона стоит…
— Ну, это уж совсем пустяки, — фыркнула Олива, — Подумаешь — три миллиона! Вот только где бы их достать, а?
— Достанем, мелкий. Я беру на себя проектирование магазина в Няндоме стоимостью около миллиона рублей. Три таких халтуры — и квартира в новом доме наша!
— Не говори «гоп» пока не перепрыгнешь, — осадила его Олива, — Я не люблю, когда ты так хвастаешься. Извини, но когда ты начинаешь вот так заносить хвост, у меня возникает сильное желание треснуть тебя по балде чем-нибудь тяжёлым.
— Ну, мелкий, должен же хоть кто-то время от времени с меня спесь сбивать!
— О да! Уж чего-чего, а спеси у тебя хватает…
— Эх, сигареты, как назло, закончились, — Салтыков похлопал себя по карманам, — Схожу пока до ларька за сигаретами, ладно? Я мигом, — и, поцеловав Оливу в середину губ, пошёл в направлении Троицкого проспекта.
Олива, оставшись одна, как кошка разлеглась на горячем граните памятника. Ей было хорошо, она смотрела на небо, на шпиль высотки и не думала в этот момент ни о чём…
— Здравствуй, — произнёс над ней чей-то до боли знакомый голос.
Олива резко вскочила. Перед ней стоял, в своей джинсовой куртке и смотрел на неё в упор своими зелёными глазами человек из прошлого, изменившийся, похудевший на лицо, и ветер трепал его тёмно-русые волосы, выросшие сантиметров на пять…
— Даниил?!
— Да, это я.
Олива, нервно теребя свои волосы, соскочила с подножия памятника.
— Я… я не понимаю, зачем ты подошёл ко мне. Между нами давно всё кончено, и…
— А разве что-то было? — спросил Даниил. Олива вскинула на него глаза.
— А разве нет?
— Нет, — сказал он, — Хотя, знаешь, Олива, а я ведь действительно плохо закончил. Но хоть ожидаемо, спасибо. Надеюсь, у тебя всё хорошо…
— Да, у меня всё хорошо, — быстро произнесла Олива, — Я встретила человека, который по-настоящему любит меня, он даёт мне то, чего не дал в своё время ты. И я люблю его, — добавила она, пряча глаза, — И мы счастливы…
— А ты мне не верила, — сказал Даниил, — И всё-таки, относительно последнего пункта у меня есть сомнения…
— Какие ещё сомнения? — Олива презрительно усмехнулась, — Опять драконов увидал? Или этих, как их… архангелов с мечами?
— Не иронизируй. Я давно наблюдал за тобой и сейчас вижу, что твоя гайка с резьбы сошла. Привернуть бы тебе её, прикрутить понадёжней — всё и обошлось бы. Но ты наоборот гонишь и гонишь эту гайку дальше, даже не думая о том, к чему же всё это приведёт…
— Зачем ты мне всё это говоришь? — перебила его Олива.
— Я говорю, потому что вижу: ты встала на ложный путь, — сказал Даниил, — То есть, то, чему я тебя учил, ты пропустила мимо ушей…
— И чему же, интересно, ты меня учил? — ядовито усмехнулась она.
— Я учил тебя не впадать в зависимость от отношений. Я учил тебя быть самодостаточной. Я пытался сделать твою жизнь лучше, показав тебе на примере, что каждый человек достоин любви. Я хотел научить тебя быть свободной, для твоего же блага. А что я вижу теперь? Любой, абсолютно любой лишь поманит тебя — и ты готова сама себя засадить в клетку. Ты даже не спрашиваешь себя, а надо ли тебе это…
— Хватит, — жёстко обрубила Олива, — Рассказывай сказки дурочкам вроде твоей Ники, а меня оставь в покое.
— Она не моя, — ответил Даниил, — И, если сравнивать с тобой, то не такая уж она и дурочка.
— Пошёл вон! — обрубила его Олива.
Даниил с грустью посмотрел на неё.
— Да, Оля… Испортила тебя власть…
— Тебе два раза повторить? Для особо непонятливых?!
— Я уйду, не волнуйся, — спокойно сказал он, — Зря я тебя силой наделил…
И, развернувшись на сто восемьдесят, быстро пошёл прочь.
— Что надо было здесь этому идиоту? — спросил Салтыков, подошедший с другой стороны.
— Да дурак он просто, — проворчала Олива, — Начал мне, как всегда, очки втирать. Такую чушь тут городил, что в зубы не возьмёшь! Ну, я его и послала на все четыре стороны…
— Ну и правильно, мелкий. Пусть своих драконов пасёт.
— К тому же, люблю-то я тебя, а не его, — добавила Олива, обнимая Салтыкова, — Он мою любовь в своё время пнул, что же он хочет теперь…
— Я тоже люблю тебя, мелкий. Ты прости меня за все те сцены ревности, что я тебе тут устраивал, ладно? Я сам не соображал, что делал… Просто знай: я тебя люблю, очень, очень сильно люблю…