Чтение онлайн

В коридоре надзиратель Семашко построил гимназистов в колонну попарно и повел в столовую, предупредив:

– Только попробуйте у меня нарушить строй и бежать по лестнице. Вперед, марш!

В столовой питались преимущественно казеннокоштные. Митя и Паша обычно предпочитали есть дома, а потому поспешили на Большую Болотную. В гимназии кормили сытно, но однообразно: постоянно супы, каши, сосиски с капустой, овощные жардиньеры, молочный или клюквенный кисель...

Иное дело в семье. Изобретательная Прасковья варит к обеду куриный бульон или наваристую уху. И на второе она придумывает что-нибудь вкусное. Особенно удаются ей заливное из поросенка и жареная пулярка. Хороши и пироги с визигой или максуном. Сама кухарка - родом северянка - предпочитает рыбные блюда всем прочим. Ее стряпню всегда шумно похваливал Петр Павлович Ершов, нередко приходивший к Менделеевым обедать. Узнав, что ожидают инспектора, Прасковья готовила рыбную кулебяку и винегрет, который инспектор называл "тобольским" и уверял, что тот вкуснее столичных.

– Вы - преступница, Параша, - вздыхал Ершов, провязывая к шее салфетку и вооружаясь вилкой, - и состоите в заговоре с Марьей Дмитриевной. Ваша общая цель заключается в том, чтобы я весил двести пятьдесят фунтов... Уберите же со стола эту соблазнительную кулебяку!

Разумеется, кулебякой или индейкой лакомились, в основном, по праздникам или когда в доме были гости. Обычно же Менделеевы довольствовались простой пищей, впрочем, тоже вкусной.

Разумеется, не только еда влекла Митю и Пашу в родные пенаты, а и возможность отдохнуть, расслабиться. За домашней трапезой мальчики больше говорили, чем ели. Обед затягивался. Кухарка, наделенная на такой случай особыми полномочиями, поторапливала их:

– Подчищайте тарелки, балаболы, и бегом в гимназию! Или сейчас позову матушку...

Если угроза не действовала, то следовало приглашение на кухню Марьи Дмитриевны. Та быстро заставляла Пашу и Митю ретироваться в направлении гимназии. Решительности и властности матушке было не занимать...

13. Экзекуция

Мягкостью и добротой тоже можно добиться успеха в воспитании мальчиков. Однако сие удается не всегда. Так, если братья явно опаздывают на урок, затягивая обед до бесконечности, Прасковья в отсутствии хозяйки взывала за помощью к отцу.

– Мальчики, вам пора в гимназию, - деликатно напоминал сыновьям Иван Павлович.

– Сейчас, папенька...
– заверял отца Митя.

Тем не менее чаепитие продолжалось в прежнем, неспешном темпе. Тогда Прасковья шла за Лизой. Сестра сразу бросалась в атаку:

– Посмотрите на этих шалопаев! Да, вы злоупотребляете папиным терпением.

– Кто злоупотребляет?
– деланно изумлялся Паша.

– Нехорошие слова говоришь, Лизанька, - вторил Митя.

– Право, дочка, они уже кончают обедать и не заслужили твоих упреков, вступался за сыновей Иван Павлович.

– Вот мы с Парашей возьмем сейчас веники!

Стоило прозвучать этой угрозе, и братьев словно ветром сдувало..

– Папа, ты с ними построже, - советовала Лиза отцу после ухода братьев.
– У Мити в годовой ведомости снова двойки будут. Возьмись за него.

Иван Павлович соглашался с дочерью, но в душе оставался противником жестких методов воспитания. Не все в жизни ребенка сводится к успеваемости. Заставишь его учиться - вроде бы выиграл, а на самом деле и проиграл, ибо сломал детскую волю. Твердость следует проявлять не в мелочах. Но пустяк ли частые двойки?

Когда мальчики вернулись из гимназии, Менделеев - старший посмотрел их тетради, а позднее проверил выполнение домашних заданий. Вечером, после ужина, он около часа занимался с сыновьями немецким языком. Стараясь порадовать папеньку, Паша и Митя старательно зубрили спряжения и прочие грамматические премудрости. После одиннадцати часов вечера, выпив молока, они пошли в мезонин спать. Правда, там мальчики угомонились не сразу и перед тем, как разойтись по комнатам, подрались подушками.

Оставшись наедине, Митя задул свечи, но сразу в постель не лег. Он подошел к окну и всмотрелся во тьму. На улице ветер раскачивал фонарь и гнул ветви деревьев. От рам и стекол несло осенним холодом. Гудело в печной трубе. Собаки облаивали запоздалых прохожих...

Почему-то вспомнилось Аремзянское, незнакомец, пойманный у амбаров. Маменька тогда велела его отпустить. Она - добрая. Злых людей вокруг, пожалуй, больше. Прежде всего, - директор гимназии. Недавно он распорядился наказать розгами Митиного одноклассника Пашкова. У этой печальной истории было следующее начало...

После утренней молитвы начался первый урок. Учитель математики Руммель - высокий худощавый молодой человек - терпеливо объяснял гимназистам признаки параллельности линий. Объяснял просто и доходчиво: несмотря на молодость Иван Карлович прекрасно знал свой предмет и умел ладить с учениками. Он любил повторять, что математика - это торжество мысли, праздник разума. По ходу урока Руммель устраивал "минутки" отдыха, во время которых разрешал разговаривать, ходить по классу, смеяться. Потом командовал:

– Поразвлекались и хватит! Вспомним, о чем шла речь...

Побольше бы таких учителей, как Иван Карлович!

После математики был немецкий. Его преподавал Ричард Григорьевич Бострем, по прозвищу Личарда. Он не нравился классу из-за своей педантичности. Кроме того, Бострем нередко бывал в подпитии. В таких случаях он становился рассеянным и говорливым. И на этот раз от него пахло спиртным. Поэтому четвероклассники решили развлечься.

– Братия, воздадим хвалу учителю нашему, любезному Личарде! провозгласил из-за чьей-то спины Путьковский.

– Служителю Бахуса - слава!
– подхватил камчадал Медведенков.

– Молчать! Начинаем занятие, - пытался перекричать шум Бострем.

Однако на него разом поползли все парты. О повиновении не было и речи. Обескураженный Бострем выскочил в коридор. На пороге он обернулся и погрозил кулаком:

– Я вам задам, козлы!

Бегство учителя вызвало шумную радость, раздалось нестройное, разноголосое "ура". Кто-то бегал по партам, выражая восторг. Кто-то свистел. Однако гвалт постепенно затихал, наступало отрезвление. Наконец, Максим Деденко мрачно заключил:

– Гуляли - веселились, а проснулись - прослезились.

– Не трусь, Дед!
– подбодрил товарища Пашков.

Предчувствия Деденко оправдались. Дверь распахнулась, и в класс стремительно вошел Качурин. За ним - надзиратели. Из-за их спин выглядывал Бострем. Директор обвел гимназистов взглядом удава, гипнотизирующего кроликов.

– Милостивые государи, - заговорил он, и директорский голос свидетельствовал о начале грозы.
– Я всегда был невысокого мнения о вашем классе. Но не ожидал столь дикого безобразия. Особенно огорчает то, что оно оказалось всеобщим. Однако во всяком деле есть заводилы, и я прошу их встать и осудить свой дурной поступок. Иначе накажу всех...

Ответом ему было молчание. Амвросин заерзал на парте, но подняться не осмелился.

– Менделеев, встань, - велел Евгений Михайлович.
– Из уважения к своему почтенному отцу, скажи, кто первый надумал оскорбить Ричарда Григорьевича?

– Благодарю за доброе мнение о моем отце, - ответил Митя.
– Однако странно, что свой вопрос вы задали именно мне. Я, кажется, не давал повода считать себя фискалом?

Директор на мгновение растерялся, а потом взорвался:

– Много себе позволяешь, мальчишка! О твоем дурном поведении будет немедленно сообщено родителям. Останешься на два часа после уроков. Надзиратель, когда кончатся занятия, заприте Менделеева в пустом классе!