Чтение онлайн

На площади приятели собрались было расстаться, но насторожились. Люди с Казачьей площади спешили к берегу Курдюмки.

– Погоди, Митяй, на речке, кажись, снова кулачная потеха, - сказал Фешка.
– Посмотрим?

Мальчики устремились за толпой. Проходя через базар, они увидели, как торговцы стягивают с себя передники, навешивают на лавки замки.

– И у приказчиков кулаки чешутся. Однако драться будут немногие, предсказал Фешка.
– Шевелись, а то поспеем только к концу боя...

18. Заботы Марьи Дмитриевны

В полуденный воскресный час в доме Менделеевых обычно воцарялась та ничем не нарушаемая тишина, когда домашние отдыхали или отсутствовали. Так было и на сей раз. Иван Павлович уехал договариваться с омскими купцами о поставке партии аремзянской посуды и должен был воротиться только дня через два. Впрочем, он мог задержаться и погостить у жившей в Омске дочери Кати и ее мужа Якова Капустина, который служил в губернском правлении и уже имел чин коллежского советника. Сын Ваня, у зятя под рукой, ходил пока в регистраторах, но подавал надежды на большее.

Лизу Марья Дмитриевна с утра отправила на бричке за провизией: дочь должна объехать лавки знакомых купцов, а также сделать покупки на базаре. Полю позвала в гости Екатерина Федоровна Непряхина, давняя знакомая Менделеевых, дама, известная редкой набожностью и благотворительными делами. Паша ушел к Фонвизиным, устроившим в воскресенье детский праздник. Туда звали и Митю, но он отказался: между братьями наблюдалось то явное, то скрытое соперничество, иногда у них случались и ссоры. Но сегодня все было мирно. Просто Митя сказал, что пойдет к Фешке...

Прасковья на кухне чистила к обеду картофель, Марья Дмитриевна ей помогала. Женщины неторопливо переговаривались.

– Не занедужил бы в пути Иван Павлович, - беспокоилась Марья Дмитриевна.
– Слабоват он здоровьем стал в последние годы. А раньше был орел. Зимой без рубашки подчас ходил, это на нашем-то сибирском морозе...

– Возраст никого не красит, - поддакнула Прасковья.
– Бог милостив, вернется благополучно, не впервой в Омск ездит. Я больше о Полиньке беспокоюсь, хотя ей и полегчало. Вишь, опять к Непряхиной подалась... Правду скажу: тает она словно ледок на вешнем солнышке. Ну, впрямь, сосулечка хрустальная.

– Не береди душу, Параша!
– вздохнула Марья Дмитриевна.
– Сама вижу: больна Полюшка и телом, и духом. В ее беде себя виню. Все силы и время заводу отдавала. Мало за детьми присматривала, хотя всегда помнила о них. Воспитывала по-христиански, по обычаю родителей наших. Только проповедь моя затронула их сердца по-разному. В Поле такой ответный огонь вспыхнул, какого и возжечь не желала. Теперь она полдня молится, полдня бедным помогает. Да видит - всем не помочь. От того и мается...

– Горя-то вокруг - море. А Поля словно святая.

– Святая и есть. Позапрошлой весной совсем собралась в монастырь податься, еле упросила остаться. Мол, и отсюда будет слышна твоя молитва. Покорилась, но в церковь зачастила. В любую погоду утром и вечером - в храм. Молится, стоя на коленях, пол-то бывает холодный. Застудилась...

– Кусок хлеба не съест - нищим отдаст. Они за нее на паперти бога молят. А ей, видать, лестно...

– Не ради лести старается Аполлинария, о сирых радеет. Только почему ей самой счастья нет?
– Марья Дмитриевна приложила к глазам платок.

Кухарка поспешила сменить тему разговора, спросив: приготовить ли к обеду салат.

– Его целая миска от завтрака осталась, - успокаиваясь, ответила Марья Дмитриевна.
– Разве что блинов испечь? Со сметаной и поедим. Принеси-ка ее из погреба.

Прасковья, шаркая шлепанцами, отправилась в переднюю. Натянула телогрейку и через заднюю дверь вышла во двор. День был прохладный, безветренный. Слышалось, как в конюшне взбрыкивали лошади, шуршали сеном в яслях. В хлеву коровы ритмично и звучно перетирали жвачку. Раз-другой суматошно шарахнулись овцы и затихли...

Кухарка отворила дверь погреба и, нащупывая в полутьме ногой ступени, спустилась на земляной, влажный пол. В полутемном погребе, заставленном боченками, ящиками, кринками, было холодно и пахло плесенью. Прасковья привычно нашла на полке нужную кринку и выбралась наружу.

– Не испортилась ли?
– засомневалась кухарка.

Она попробовала сметану и охнула: в кринке закупалась мышь. Первой мыслью стряпухи было выплеснуть сметану в помойку, но затем она решила посоветоваться с хозяйкой, вдруг та распорядится иначе. В последние годы Менделеевы жили скромнее, чем раньше. После возвращения из Аремзянского в Тобольск на постоянное жительство стеклянный завод прежнего дохода не давал. Да и условия их жизни в городе изменились. Лошадей, кроме трех, пришлось продать. Из прочей живности оставили двух дойных коров, не считая телок, десяток овец, трех свиней... Марья Дмитриевна теперь реже выезжала из дома с визитами, посещала только близких родственников и друзей, больше внимания уделяла детям, особенно мальчикам.

Войдя в гостиную, служившую хозяйке и кабинетом, Прасковья осведомилась:

– Вылить сметану или нет? В нее мышь попала.

Марья Дмитриевна стояла за ореховой конторкой и собиралась что-то писать. Она подняла голову:

– Разумеется, выплесни, Параша. Нет, пожалуй, отдай поросятам. А блины будем есть с брусничным вареньем. Только и дела. Лучше скажи мне, что за шум на улице? Опять сошлись драчуны на Курдюмке?

– Угадала, матушка. Кулачный бой ноне, - подтвердила Прасковья. Мужики с Большой Болотной тоже туда подались. Иные на бойцов поглазеть, иные сами не утерпят, ввяжутся...

– Кому, что нравится, - сказала Марья Дмитриевна.
– Меня другое беспокоит: где Паша и Митя?

– Должно быть, по городу болтаются. Может, уже на Курдюмке.

– Пусть за ними сходит Яша, - распорядилась хозяйка.

Слуга Яков был для Паши и Мити вроде дядьки. Он присматривал за ними, прививал им хозяйственные навыки, стремясь научить тому, что умел сам. А умел Яков многое. Числясь лакеем, при необходимости плотничал, столярничал, косил вместе с Ларионом траву, стерег сад. Если заболевал кучер, то ездил на бричке и обихаживал лошадей. Спокойный, покладистый, с годами Яков сделался в доме незаменимым человеком.

– Если Яша найдет наших колобродников, то пусть велит им немедленно идти домой, - наказывала Марья Дмитриевна.
– А лучше ступай с ним: вдвоем искать сподручнее.

Яков и Прасковья вскоре ушли, а госпожа Менделеева вновь погрузилась в мир цифр, подсчитывая заводские доходы и расходы. Делала она это быстро, в уме, и пользовалась счетами нечасто. Впрочем, сегодня перо по бумаге двигалось медленнее обычного: Марья Дмитриевна беспокоилась за сыновей. Ох, эти мальчишки! Сколько раз им говорено, чтобы не уходили слишком далеко от дома и не лезли во всякие заварушки... Она извлекла из ящика стола чистой лист бумаги, обмакнула перо в чернильницу и принялась сочинять письмо в Омск: