Чтение онлайн

Вероятно, худшего оскорбления Кармазанову нанести было нельзя. С ужасом понимает он вдруг жестокую и очевидную истину: что пока он крутился, как бешеный, обеспечивая им стратегические тылы: уговаривал, врал, обещал, заключал временные союзы, вся подобранная им команда, которую он считал только своей, очень тихо, но безоговорочно перешла на сторону Жанны. И веснушчатый Зайчик, отмалчивающийся ныне не хуже Девы, и медлительный Гоша, свистящей астмой в качестве неодобрения, и солидный, опытный, вроде бы, дядя Паша, отвечающий, что девочка нуждается в надежной защите. Как хотите, а я не могу сейчас ее бросить. То есть, против него уже практически все; Кармазанов – один, и вынужден признать поражение. Причем самое горькое, что выпадает ему в такой ситуации, это – глаза чиновников, считывающих детали. По их мнению, именно Кармазанов направляет действия Девы, полностью отвечает за них и выводит на определенные результаты. Чтобы не потерять имидж, он вынужден делать вид, что все в порядке.

Трудно хронологически указать, когда Кармазанов в конце концов решается на предательство. В середине июля его назначают советником президента по особым вопросам. Однако это, скорее, следствие Севастопольского успеха, чем вульгарная плата за переход с одной позиции на другую. В строго моральном смысле это вообще не предательство. С точки зрения Кармазанова, у него перед Жанной не было никаких обязательств. Напротив, опять-таки с его точки зрения, нечто вроде предательства совершила именно эта пигалица – проявив дурацкую самостоятельность и поставив под удар их общее дело. Не он ее предал, чтобы выторговать себе какие-то привилегии, а она его вероломно бросила на съедение паукам. Вероятно, таков, по его мнению, смысл событий. И дело здесь, видимо, не только в предательстве или вероломстве. Кармазанов, вне всяких сомнений, человек сильных страстей. При других обстоятельствах он стал бы новым Робеспьером или Савонаролой. Эмоции сотрясают его, бросая из крайности в крайность. Зависть мучает, как отрава, при виде успехов, которых достигают другие. Нервная лихорадка, как пламя, сжигает мозг. Можно, разумеется, вслед за Авериным, называть его «черным ангелом Жанны», ее «демоном», «искусителем», «нечистой совестью современной политики», – это все справедливо, как справедливо, однако, почти любое высказывание, – но нельзя также сбрасывать со счетов отчаяние этого человека, видящего, как из-за капризов (с его точки зрения), из-за упрямства, из-за чрезмерныхамбиций рушится то, во что уже вложено столько веры и сил, может быть, сама жизнь, просачивающаяся сейчас сквозь пальцы. Блистательная победа оборачивается поражением; дорога к небу становится дорогой, ведущей в ад; будто призрак, ускользает единственный шанс вырваться из сословия капельдинеров в настоящую режиссуру. Отчаяние его, видимо, подлинное, и не менее подлинно отчуждение, которое Жанна начинает чувствовать вокруг себя.

Что-то не то ощущается в искусственной атмосфере Кремля. Прошел всего месяц после триумфального возвращения Девы из Севастополя, еще грохочут аплодисменты, которыми встречается каждое ее публичное появление, еще восторженны лица людей, обращенные к ней, еще часты приглашения – главным образом, правда, второстепенных организаций, но уже какая-то назойливая духота присутствует в воздухе. Словно кислорода в нем поубавилось, и требуется глубже дышать. Жизнь выцветает и как бы утрачивает привлекательность. Неожиданно выясняется, что победа в «Севастопольской обороне» – вовсе не окончательная. Все не так однозначно, когда касаешься реальной геополитики. Оказывается, например, что никто даже не собирается уступать Севастополь, и уж, точно, не может быть речи об отделении Крыма от Украины. В сущности, с точки зрения Киева, по-видимому, согласованной и с Россией, ни в Крыму, ни в Севастополе ничего принципиально не изменилось. Крымский парламент и раньше провозглашал какие-то сумасбродные резолюции. Ну и что? Как все было до этого, так все и осталось. Киев в этом вопросе занял самую непробиваемую позицию: никого не трогать, не обращать внимания ни на какие так называемые «референдумы», игнорировать, делать вид, что ничего особенного в республике на происходит, вести себя с Крымом так, будто отношения – максимально дружеские; просто ждать; кризис во взбунтовавшейся автономии выдохнется сам собой. Тем более, что уже некому вдохновлять своим примером крымчан: Жанна в Москве, и на Украину ее теперь вряд ли допустят. Ситуация в Севастополе ухудшается буквально с каждыми сутками: то один, то другой депутат начинает держаться в горсовете уклончиво, рассуждать об ответственности и экстремизме, которого следует избегать, Комитет спасения день за днем теряет сторонников, власть его сократилась практически до пределов здания, его указы и постановления растворяются в пустоте, севастопольцы словно забыли о героическом энтузиазме майских недель, ходят слухи о каком-то сверхтайном соглашении между Москвой и Киевом; когда оно будет подписано, Россия официально осудит действия «крымских сепаратистов». Причем, Жанна, как и другие, никак не может понять, насколько реальны эти обжигающие сознание слухи. Кармазанов в ответ лишь раздраженно пожимает плечами, разговаривать с ней и даже видеть ее он явно не хочет. Когда же она обращается за разъяснениями к правительственным чиновникам, ей с предупредительными улыбками отвечают, что все в порядке: идет сложный дипломатический переговорный процесс, делается все возможное, подключены лучшие специалисты; не волнуйтесь, Россия не отступится от своих жизненных интересов. Жанна, как муха, вязнет в сладком сиропе.

Примерно так же обстоит дело и с идеей объединения. Жанна теперь вращается среди исключительно серьезных людей, занятых только серьезными, исключительно государственными проблемами. Например, где взять денег на очередные платежи по зарплатам? И потому детским лепетом кажутся ее рассуждения о воле граждан бывшего СССР, о «народной дипломатии», которая заставит правительства стран СНГ отказаться от административных амбиций, о необходимости поступиться личными интересами ради всеобщих. Ее слушают и вместе с тем как бы не слышат. Правительственные чиновники даже не понимают о чем, собственно, речь: Вы-то лично что будете иметь с этого?.. Ситуация вполне в духе той, что уже давно стала для России привычной. Интеграцией занимаются люди, для которых это – просто работа. Существует так называемая Ассамблея стран СНГ, раза два-три в год собирающаяся на сессии в Санкт-Петербурге: разрабатываются какие-то документы, принимаются какие-то рекомендательные обращения. Море зыбких бумаг вращается во дворце князя Потемкина. Это уже давно и, видимо, прочно превратилось в рутину. Никакими политическими полномочиями Ассамблея не обладает. Ни одна из рекомендаций ее для стран СНГ не является обязательной. Да и зачем брать на себя какие-то обязательства? Главное, выделяются деньги; никто не собирается подпускать к ним еще одного человека.

Дорога к ее главной цели закрыта. Что-то изменилось на самом верху после коллизии с Кармазановым. Ее точно раз и навсегда списывают в убытки. Знаменитая «Дева из Севастополя» вдруг становится фигурой «нон грата». Президент упорно избегает общения с ней, никуда ни на какие беседы ее больше не вызывают, искренняя готовность помочь встречается с недоумением, не находят времени для нее ни премьер, ни многочисленные его заместители. А чиновники, «византийцы», как в раздражении называет их Кармазанов, тихая и одновременно суетящаяся толпа всех мастей, вероятно, почувствовав, откуда потянуло ледяным ветром, будто комары, брызжут от нее во все стороны. Пустота, образовавшаяся вокруг, вытягивает воздух из легких. Дышать Жанне нечем, и это вполне понятно. В политике можно простить довольно многое: явную измену, продажность, следование своим и только своим интересам. Собственно, не «простить», а снова сотрудничать, когда станет выгодно. И единственное, чего в политике не простят никогда, – это независимую и, главное, неподконтрольную популярность. Неуправляемый народный трибун слишком опасен. Любые его успехи – временны, катастрофическое падение – неминуемо. Зачем рисковать своим положением, если и так все хорошо. Лучше воспользоваться ситуацией и снять сливки, что сами плывут тебе в руки. Здесь оказывается бессильным даже «прикосновение Иисуса». Напрасно Жанна старается поговорить с каждым чиновником наедине, напрасно вслушивается она в собеседника, напрасно пытается уловить резонанс, который бы воспламенил сердце. Ответом на ее усилия служат все те же вежливые улыбки. Никакое внутреннее напряжение не помогает: либо у людей, с которыми она контактирует, сердца нет, либо Жанна сама сильно выдохлась после «Севастопольской обороны». А может быть, тут все дело в предназначении? Значит, за последние месяцы она избрала ложный путь?

А когда в середине июля пропитывает Москву жара и когда проступает из воздуха дрожание дурноты над асфальтом, вдруг становится ясным, что здесь – уже не временное отчуждение с целью откорректировать Деву, но – подспудная целенаправленная кампания, призванная дискредитировать ее в глазах россиян. Это чувствуется хотя бы по изменившемуся характеру прессы. Те же самые глянцевые журнальчики, что недавно еще захлебывались новостями о Жанне, умоляли об интервью и трепетно ловили каждое слово, вдруг не то чтобы совсем утрачивают к ней интерес, но внезапно обращаются к сторонам, которых раньше не замечали. Появляются материалы об опасности «быстрых решений» в политике: перекраивание границ может стать очередной трагедией для России; аналитики рассуждают о пользе стабильности и пагубности любых потрясений, поднимается «наболевший вопрос о действиях экстремистской направленности», – тоже, видимо, скрытая атака на Жанну, – и наконец сенсацией первого же августовского четверга становится колоссальных размеров статья в одном московском еженедельнике, где кандидат от демократических сил – да-да, тот самый, из снежного областного города – излагает перипетии, приведшие его на пост мэра. Формально статья посвящена возрождению регионов, но фактически уже со второго абзаца упоминается имя Жанны. Не имеет смысла пересказывать здесь суть этих «разоблачений», но отметим, что ни брылья щек, трясущиеся, как студень, ни припушенные височки, ни барские руки бывшего секретаря горкома КПСС не свидетельствуют о наличии у него такой отчаянной смелости. Без команды сверху подобная статья появиться бы не могла. Это явный сигнал, что за Жанну взялись серьезно.

А вторым же тревожным сигналом становится быстрое, прямо-таки фатальное исчезновение ее окружения. Разумеется, никто прямо не говорит, что Жанну необходимо лишить поддержки, все по-прежнему благожелательны и улыбаются так, будто млеют от счастья, однако дядя Паша внезапно получает командировку в одну из кавказских республик – является попрощаться, и они о чем-то беседуют, прогуливаясь по солнечным закоулкам Кремля. Зайчика, выписав ему предварительно денежное вознаграждение, переводят в парламентский сектор, занимающийся проблемами молодежи, – он растерян и несколько возмущен, но вынужден подчиниться. Что же касается Гоши, цитирующего Боэция и Сенеку, то, приписанный к информационно-справочному отделу, он теряет вдруг право свободно перемещаться по комплексу и теперь, чтобы встретиться с Жанной, вынужден заказывать пропуск. Вся их группа таким образом распадается. За решительными и быстрыми действиями угадывается рука Кармазанова. Это, вероятно, попытка лишить Жанну корней. А еще через несколько дней (после выхода той самой статьи, наделавшей много шума), к Жанне безо всякого предупреждения является следователь Генеральной прокуратуры – правда, пока лишь является, а не вызывает к себе – и не тратя время на предварительные разговоры, выкладывает перед ней «дело братьев Степановых». С оторопью листает Жанна подслеповатую распечатку. Это две толстых папки, пробитые для надежности скоросшивателем. Материалы, надо сказать, и в самом деле ужасны: вымогательство, взятки, шантаж, незаконные операции с крупными партиями товаров, похищение коммерсантов, отказавшихся платить братьям «за крышу»… И к тому же следователь утверждает, что это еще далеко не все. Есть серьезные данные об участии братьев в грабежах и убийствах. Эти дополнительные материалы скоро будут приобщены. Готовится шумный процесс, и ей, Жанне, тоже придется давать показания. Вряд ли суд согласится, что она ничего не знала о деятельности «донов Степано». В соучастии или пособничестве Жанну, конечно, не обвинят, но сотрудничество с уголовниками всегда производит неприятное впечатление. Разумеется, можно избежать скандальных разоблачений, следствие будет радо любой искренней помощи, вовсе не обязательно выступать в суде лично, ну и дальше – намеки, понятные всякому грамотному человеку.

Теперь Жанна обложена со всех сторон. Это самый тяжелый удар, полученный ею за последнее время. Она, только что выигравшая информационную войну против Киева, уже знает о возможностях прессы в так называемом демократическом государстве, и потому представляет, какой поднимется волчий вой, если нужным образом сформированные и, главное, оплаченные материалы мощным «залповым сбросом» пройдут в газетах. Никакие оправдания ей тогда не помогут. Никакие запоздалые объяснения не будут приняты во внимание. Это будет, возможно, еще не совсем гражданская смерть, но как политический лидер она будет скомпрометирована надолго.

И тут опять происходит осечка, которой никто не ждал. Кармазанов и те, кто с ним, забывают, по-видимому, о неких важных деталях. Они упускают из виду, что имеют дело с мессией. Вся их тщательная и глубоко продуманная система атаки нацелена на обыкновенного человека. Но ведь в том-то и дело, что человек перед ними – необыкновенный, и в работе против него требуются неординарные средства. В результате их постигает прямо-таки сокрушительное поражение. Более четырех часов беседует Жанна со следователем Генеральной прокуратуры, сначала – у нее в кабинете, затем – прогуливаясь вместе с экскурсиями по Кремлю (насчет аппаратуры прослушивания дядя Паша ее уже инструктировал), разговаривает в полголоса, осторожно берет его под руку. Расстаются они, когда купола на соборах приобретают жухлый оттенок, а наутро ранее ни в чем на замеченный следователь В. П. Юрков, между прочим в звании советника юстиции первого класса, совершенно официально отказывается от «раздуваемого по политическим мотивам расследования» и по заявлению братьев Степано, поданному в тот же день, открывает новое дело – о взятках в местных органах власти. Я понял, что живу неправильно, скажет он на пресс-конференции, собранной обществом «Юристы за демократию». Человек не должен лгать хотя бы себе.

Это и в самом деле сокрушительное поражение. Несколько позже, благодаря скандальным разоблачениям одного из сотрудников президента, уволенного за использование служебного положения в личных целях и потому с особенной яростью воюющего сейчас против «коррумпированных бюрократов» в Кремле, становится широко известным, что через несколько дней после удручающего и неожиданного заявления следователя Юркова в рамках канцелярии президента, точнее его личных советников, собирается узкое совещание по вопросу о «Севастопольской Деве», абсолютно секретное, но с приглашением знатоков оккультных наук. Остается загадкой, что говорилось за стенами, сшитыми противозаписывающей аппаратурой, сведения уволенного сотрудника настолько абсурдны, что не вызывают доверия, но сам факт подобного совещания, который сомнению не подлежит, очевидно свидетельствует, что коллизия вступила в решающую фазу развития, – разногласия, сомнения, естественные колебания преодолены и отныне все силы мощного аппарата власти брошены против Жанны. Приговор ей вынесен, апеллировать не к кому, и все дело теперь лишь в сроках его исполнения.

Жизнь любит такие странные парадоксы. Внешне у Жанны все обстоит вроде бы благополучно. Она добилась того, о чем когда-то мечтала: бросила вызов судьбе, и эхо его прокатилось по всей России; она одолела каменный муравейник столицы и очутилась в сердце его – за кремлевскими стенами, она одержала блистательные победы – письма и телеграммы со всех концов СНГ свидетельствует об этом. Ее чествуют, в ней видят единственную надежду. Ее любят, как не любили, наверное, никого в последние годы. Ей доверяют и заклинают ее продолжить начатое. И вместе с тем она переживает сейчас приступы черного одиночества. Потому что победы ее расплываются, как мираж; надежда оборачивается отчаянием, любовь – жгучей ненавистью. Дрожит воздух пустыни, сквозь синеву родников проступает все тот же песок, ветер сдувает с барханов остатки разноцветного сновидения. Как зачумленная, бродит она по коридорам административного корпуса, часами просиживает в кабинете, слушает радио. При чем здесь новый налоговый кодекс? Зачем в сотый раз собираются подписи для вотума недоверия? Почему с такой яростью требуют коммунисты отставки нынешнего президента? Никто с ней не заговаривает, никто не обращается к ней ни с каким делом. Заканчивается пыльный август, времени в тесном кабинетике не существует. И все-таки ненадежен этот скарлатинозный покой. Потому что в действительности Жанна уже сделала свой выбор. Приступы одиночества – есть просто мучительное взросление. Слово сказано, и небеса отозвались на него протяжным гулом. Будущее России определяется именно здесь.