Чтение онлайн

Так начинается то, что в зависимости от конкретных политических убеждений назовут потом либо «авантюрой, заложниками которой стали мирные граждане», либо «третьей, последней, осадой героического Севастополя». Дважды за свою непродолжительную историю город подвергался осаде, дважды изнемогал он в кольце, терпя муки блокады. Бог любит троицу (правда, Богородица – четверицу). Предназначение требует жертв. Рубикон следует перейти, перчатку – бросить к ногам противника. Пути назад нет. Ветер времени дует ровно и неумолимо. Разгорается заря новой эпохи. С циферблата судьбы соскакивают секунды, которые уже не вернуть никогда.

С хитрой усмешкой взирает Киев на эту причуду провинциальных мятежников. Голодовкой в эпоху рынка и демократии никого особенно не удивишь. Отчаяние уже давно стало нормой на просторах бывшего СССР. Собственно, голодовка – это своего рода капитуляция. Это – белая простыня над еще дымящимися укреплениями. Это – знак того, что все другие средства борьбы исчерпаны. Это уже не оружие, это – мольба о помощи и снисхождении. Голодающий вовсе не рассчитывает на победу, голодающий стремится, по сути, лишь к одному: пусть хоть так, но спасти свое лицо и достоинство. Он заранее готов на самые незначительные уступки. И поэтому вздох облегчения доносится из многоэтажного здания, расположенного на Крещатике. Здесь тихо радуются, что выход из тупика наконец-то забрезжил, что севастопольские экстремисты поняли в результате, что без согласия Киева, который один только и будет хозяином Крыма, они не то что не смогут добиться какой-либо самостоятельности (кстати, зачем им какая-либо самостоятельность?), но – просто существовать. Они готовы к политическому компромиссу. Конфликт исчерпан, пора твердой рукой навести порядок на полуострове. Севастопольский инцидент стал тем, чем и должен был быть изначально: мелкими неприятностями в одной из украинских провинций. Все нормально. Они будут улажены в порядке очереди.

Благодушие в киевских кабинетах настолько сильное, что правительство позволяет себе даже не очень-то торопиться с урегулированием. В Севастополе подождут, у «незалежной» Украины есть проблемы и поважнее. Пренебрежение Крымом и Севастополем в Киеве очевидно. Голодают? Ну что ж, скинуть лишний вес никому не вредно… Жирный смешок, фамильярное, как своим, подмигивание журналистам… Тревоги мая забыты; проходит почти неделя, прежде чем киевские чиновники вновь обращают орлиные взоры в сторону черноморских упрямцев. И тут с изумлением, близким к панике, вдруг обнаруживают, что ситуация полностью изменилась. Высокомерие еще никому не шло на пользу. Эти несколько дней промедления оказываются для Киева роковыми. Потому что теперь протестуют не только члены городского совета: район за районом принимает аналогичные постановления. За неделю к голодовке присоединяется весь Севастополь, и как только весть эта, тысячу раз проверенная и перепроверенная, достигает все-таки главных киевских кабинетов, в них воцаряется тишина, сродни загробной, – удар слишком силен, и необходимо время, чтобы его осознать.

Такого в истории человечества еще не было. Хорошо известен чудовищный голод ленинградской блокады, когда девятьсот страшных дней город провел как бы в другом измерении: чахлая трава бесшумно проламывала асфальт, и жестокие ветры посвистывали в пустоте дворцов и каналов. Известен катастрофический голод на Украине в конце двадцатых годов, когда прежде благополучный край опустошен был террором, – десятки тысяч скелетов, обтянутых кожей, побрели по проселкам. Известен романтический голод, описанный Гамсуном в одноименном романе. Известен голод Средневековья – во время войн или стихийных неурожаев. Однако до сих пор голод был явлением сугубо насильственным. Добровольный пост из акрид накладывали на себя только святые. Ныне же – небывалая драма развертывается под желтыми крымскими небесами. Целый город с более чем трехсоттысячным населением по своей собственной воле ставит себя вне рамок существования. Этого в России не было со времен Октябрьской революции. И неважно, что цель, к которой он устремлен, довольно утилитарна: вырваться с Украины и перейти под руку России (весь остальной Крым при этом будет брошен на произвол судьбы) – это именно цель, ради которой можно отказаться от жизни.

Жанна особо подчеркивает добровольность такой аскезы. Мы никому ничего не навязываем, скажет она в интервью, распространенном немецким информационным агентством. Каждый гражданин Севастополя сам решает, как ему в данном случае поступить. И если кто-то с нашими действиями не согласен, он волен жить, как подсказывают его убеждения.

Интервью немецкому журналисту не единственное, которое она дает в эти дни. Голодовка целого города – явление действительно уникальное. Это то, что обычно попадает в газетах на первые полосы, и, естественно, что, как мухи на мед, слетаются в Севастополь зарубежные корреспонденты. К концу недели их больше, чем было бы в случае государственного переворота. Захлебываясь, сообщают они, что масштабы акции нисколько не преувеличены: голодают и в самом деле не несколько человек, а целый город. Они пишут, что добровольческие дружины закрыли дороги, ведущие в Севастополь, что поставлены контрольные пункты и машины на въезде придирчиво проверяются, что нельзя обмануть бдительность этой «революционной гвардии» и что все продовольствие конфискуют либо заворачивают обратно. Ни одного грамма еды не попадает в городскую черту. Причем, публикации, в силу необычности материала, ширятся и нарастают. Из первоначальных крохотных информаций они становятся объемными сообщениями, заголовки их укрупняются, появляются фотографии и комментарии. Кажется, вся европейская пресса торопится запечатлеть сенсацию. Именно в это время Жанна решается на поистине беспрецедентный шаг: по призыву Комитета спасения, опубликованному в газетах и переданному по радио, в Севастополе за одни сутки уничтожаются все запасы продуктов; все – до последнего зернышка, до нищенской корки хлеба. Продовольствие вывозят грузовиками и сваливают в песчаных карьерах. Нетронутым остается только военный запас на складах Черноморского флота да еще «детский фонд», где налажено трехразовое питание. Дети не должны отвечать за ошибки взрослых, в том же интервью объясняет она. Эту умилительную подробность пресса обыгрывает с особым старанием. Теперь Севастополь чист, и секретарь Комитета, нервная молодая девушка, напоминающая народоволку, объявляет, что ни в одном доме отныне нет ничего съестного и предлагает любому убедиться в этом собственными глазами. Можно зайти в любую семью по вашему выбору, в любую квартиру – и обыскать ее от линолеума до антресолей. Пожалуйста, мы вас не обманываем, гордо провозглашает она. Вероятно, здесь есть и некоторое преувеличение, однако тот же самый немецкий корреспондент, вместе с группой других журналистов, действительно проводит проверку, и затем результаты ее опять таки разносятся прессой.

Причем, все пишущие, какие бы они не представляли издания и агентства, и к каким бы религиозным конфессиям не принадлежали, будто сговорившись, отмечают некий чудесный подъем, охвативший севастопольцев в эти необыкновенные дни. Если в Москве, как впрочем и по всей средней Европе, еще – царство простуды и слякоть, растопленная дыханием мегаполиса, отсырелые шубы, насморки, аптеки, температура, то здесь – солнце, безбрежная синь, прозрачный воздух, какой бывает только перед началом жары, запах левкоев, хрустальный плеск волн на набережных и – лоснящиеся тяжелые туши эсминцев, распластанные по заливу. Радость и счастье царят в асфальтовых переулках. Совершенно незнакомые люди вежливо здороваются друг с другом, рукопожатия горячи и как-то по особенному таинственны, прекращаются ссоры и перебранка в набитом транспорте, мирятся вчерашние недруги, а равнодушные прежде становятся приятелями и друзьями. Можно, не опасаясь, обратиться с просьбой к любому, и он рад будет помочь или принять чью-то помощь. Ни одного преступления не зафиксировано милицией за истекшую с начала голодовки неделю, ни одного хулиганства, ни одного сколько-нибудь значительного бытового скандала. Свершилось то, о чем грезили лучшие умы человечества: ненависть как бы утратила силу, сменившись любовью. Как писал в те же дни корреспондент одной итальянской газеты: «Все любят меня, и сердцем, исполненным счастья, я тоже люблю их всех!» Вероятно, это и есть «прикосновение Иисуса», о котором так страстно писал Аверин.

Кажется просто неправдоподобным, чтобы один-единственный человек, чем бы ни был он наделен, мог околдовать целый город. Но таково, по-видимому, главное свойство мессии: преображать верой других. Жанна здесь вовсе не является исключением. История человечества полна примеров, когда личность, слывшая в своем окружении заурядной, после преображения тем, что позже назовут «волей Божьей», объявляется сначала безумцем, требующим невозможного, далее – пророком для фанатичного круга учеников, вынуждена бежать, скрываться, странствовать, избегать тысяч опасностей, и вдруг во главе ликующих войск входит в Священный город. Раб становится повелителем, нищий – обладателем несметных богатств, сумасшедший – оракулом, чьим тихим речам внимают властители. Мессия – это жажда мессии. Мессия – это эпоха, забившаяся в человеке. И если огненная стихия не опаляет разум, а зажигает его, то нет, наверное, ничего такого, чего бы он не мог совершить. Именно эту способность впоследствии определяют как чудо. И потому вызывают доверие самые фантастические подробности «третьей Севастопольской обороны». Те же иностранные журналисты, правда, не все (слишком уж удивительным кажется это даже для прессы), сообщают, что ежеутренне на стоянке автомашин перед зданием горисполкома устанавливают чугунный высеребренный изнутри чан с водой, – появляется Жанна, погружает ладони в зеркально-чистое колыхание, держит так две-три секунды, молча, как будто молится, а потом распрямляется и стряхивает капли на мостовую. Сразу же оживают цистерны, полные не молоком, но водопроводной водой, в каждую емкость благоговейно льется одна кружка из чана, веснушчатый Зайчик машет рукой шоферу: «Давай!» – и, попыхивая дымком, молоковозы расползаются по районам.

Неизвестно, как зародилась эта полная средневековой мистики церемония, но считается, что стакан «светлой воды», выпитый натощак, заменяет не только завтрак, обед и ужин, но и святостью, перешедшей от Девы, изгоняет из тела болезни и дурные намерения. Можно скептически улыбаться, слыша подобные сообщения, можно пожать плечами и вспомнить экстрасенсов, знахарей, колдунов, блаженствующих в смутное время, но нельзя не считаться с фактами, задокументированными официально: так же, как милиция фиксирует необъяснимое исчезновение криминала – безо всяких особых мер с ее стороны, так и медики Севастополя регистрируют почти полное исчезновение болезней в городе. Нет ни простуд, ни ангин, характерных для смены сезонов, ни весеннего авитаминоза и связанного с ним букета заболеваний, ни вспышки гриппа, регулярно отмечаемой именно в это время, ни мучительных астм, ни аллергий, ни более серьезных диагнозов. Посещаемость поликлиник падает почти до нуля, а количество вызовов «скорой помощи» ограничено бытовыми травмами. Более того – и это тоже факт, зарегистрированный несколькими больницами, – на поправку идут, казалось бы, самые безнадежные пациенты. Первая городская клиника фиксирует сразу восемь ремиссий у тяжелых больных, а центральная служба севастопольской «скорой помощи» – целых четыре спасения после клинической смерти. Причем, все эти люди, естественно, употребляли «светлую воду». Трудно понять эти факты в рамках привычного нам материализма. Вероятно, сама ситуация, будучи экстремальной, могла способствовать скрытым резервам человеческого организма. На фронте, как известно, насморком не болеют. И хотя за две долгих недели «Севастопольской обороны», помимо «благословения Девы» и множества прочих смутных легенд, рождались и невнятные слухи о неких людях, сливающих эту воду в особые керамические сосуды, о какой-то странной машине, пробившей шлагбаум ГАИ и на безумной скорости вылетевшей из города, о таинственном самолете без опознавательных знаков, немедленно после этого стартовавшем с военного аэродрома, – куда он держал курс: на Москву, на Киев, на Вашингтон? – но поскольку никаких подтверждений, в том числе и научных, эти легенды не получили, можно все-таки полагать, что дело здесь заключалось не в «благословении», как таковом, а – что проще и гораздо понятнее – в самой Жанне. Чудо есть то, что признают чудом тысячи человек. И оно есть именно чудо, пока люди о нем свидетельствуют. Других аргументов у истории нет. Существует лишь то, во что искренне верят.

Даже в природе, по-видимому, происходит нечто загадочное. Весь период «Севастопольской обороны» над городом не появляется ни единого облачка, не спадает на размякший асфальт ни одной капли дождя. Сух купол неба, горек запах полыни, накатывающийся из степей, ослепительна желтизна громадных закатов над морем, в зыбком золоте темнеют корабли Черноморского флота, странная лиловая дымка рождается по утрам, к полудню она усиливается, мерцает, дрожит и тогда крепостные стены окутываются синью пороха. Севастополь колеблется и выглядит грозно-потусторонним. Он и сам, как корабль, плывет в новое будущее. И, наверное, нет в мире силы, способной удержать его у причала.

Беспомощно наблюдает державный Киев, как один из городов его далекой провинции, казалось бы уже усмиренный и приведенный к покорности, неожиданно пробуждается и начинает говорить голосом, слышным по всей Европе. Какой удар по престижу только что образовавшегося государства! Какой опасный пример для раздраженного неловкой украинизацией населения! Не следует забывать, что почти половина всех граждан, живущих на Украине, русский язык вопреки «незалежности» рассматривают как родной, а Россию – как родину, отнятую у них в результате политического безумия. Спокойствие здесь – это спокойствие дремлющего вулкана. Слабый подземный гул чувствуется непрерывно. Правительство Украины явственно слышит ворчание раскаленной магмы. И его ярость и раздражение тем сильней, что оно ничего не может сделать в этой неприятной для себя ситуации. Формального повода для вмешательства нет. Можно и даже, наверное, должно отвергать результаты так называемого «референдума», можно и должно под предлогом наведения законности и порядка ввести в Севастополь подразделение спецчастей, можно в нарушение конституции даже сместить законного главу местной власти – пошумят в Совете Европы, однако целостность государства дороже, – но вот голодовку людей президентским указом не запретишь, спецчастями ее не подавишь, к ответственности в судебном порядке не привлечешь. Голодовка – это частное дело граждан, правительство не имеет права вмешиваться в нее. Не станешь же кормить целый город насильно, не получится, да и как это практически осуществить? Киевским политикам остается только одно – вести войну с Севастополем исключительно психологическими методами: объявлять все действия Комитета спасения незаконными, собирать компромат, формировать нужным образом мнение в обществе, выжидать, осторожно влиять на политическое сознание.

Именно так Киев первое время и поступает. Культ Севастопольской Девы, как с чьей-то легкой руки теперь именуют Жанну, объявлен тоталитарным, государственные газеты захлебываются «подробностями промывки мозгов жителям Севастополя», пишут о «психологическом шантаже» и «подавлении личности с помощью гипноза и психомиметиков», намекают, что Севастополь – это просто-напросто некий биологический полигон, где тайком испытывается новейшая психотронная техника, разработанная еще в особом отделе Комитета государственной безопасности СССР. В Киеве уже знают, кто является центральной фигурой противостояния, и уже установлено, что Жанна – подданная России. Послу Москвы в Киеве заявлен официальный протест, а посол Киева посещает российское Министерство иностранных дел и требует прекратить вмешательство во внутренние дела Украины. Он категоричен по всем международным критериям, однако нынешние отношения между двумя братскими республиками таковы, что одна всегда готова подложить другой порядочную свинью, и поэтому министр иностранных дел России, человек очень сдержанный и никогда, по слухам, не повышающий голос, в ответ пускается в долгие рассуждения о принципах демократии, о гражданском обществе, где религиозная и политическая деятельность ненаказуемы, объясняет, что МИД России не может контролировать поведение граждан за рубежом; да, вы знаете, это и не входит в задачи Министерства иностранных дел; если же гражданин или гражданка России нарушает законы какого-либо иностранного государства, то такое государство вправе само пресечь нарушения: например, выдворить нарушителя из страны или принять другие меры в соответствие с законодательством.