Чтение онлайн

— Одна Андрюса, новосела.

— М-гм! — мычит Наравас. — А как звать лошадей-то?

Маркаускас снова надолго замолкает.

— Воронок, Сивка…

— Подожди, давай по порядку. Запишем — Воронок. Сколько лет?

— Кажись, одиннадцатый стукнет… одиннадцатый год.

— Ну так как: десять или одиннадцать?

— Пиши одиннадцать, Пранцишкус.

— О-дин-надцать. Приметы какие?

— Чьи?

— Лошади, как это бишь ее… Воронка, мил-человек…

— Приметы, — размышляет вслух Маркаускас. — Да шут их знает. Может, что масть вороная, а на лбу звезда.

— Масть воро-ная, — медленно выводит Наравас букву за буквой, а добравшись до конца слова, так лихо закручивает хвостик, что даже сам доволен написанным — любуется, склонив голову набок, потом переводит дух и едет дальше: — Звез-да… Какая звезда-то?

— Пятиконечная.

— Пятиконечная?.. — колеблется Наравас. — Нет, мил-человек, неладно получается. Еще скажут: лошадь кулацкая, а звезда… Нет уж…

— Может, выпьем, Пранцишкус?

— Да я ж при исполнении… Ну ладно… Только вот столечко… хватит, хватит, говорю!

Пранис выпивает, весь передергивается и подпирает рукой отяжелевшую голову. Ох, не пил бы он, капли бы в рот не брал, тем более тут, за этим столом… Но что делать, как иначе жить-то? Одну ночь проведешь над хлевом, другую — на гумне, зарывшись в сено. Приходили ведь ночью, ворвались в избу, жену и ребятишек насмерть перепугали и пригрозили — если Пранис не бросит эту работу… Очень нужна была ему «эта работа»… Вызвали, уломали. Родной брат Юргис, можно сказать, на колени стал. Ему-то что — с винтовкой разгуливает, да не один, а с целым отрядом.

— Слышишь, Пранис, подсоби, видишь, время какое, а любую сволочь председателем сельсовета не назначишь, ты же свой человек, для тебя наша власть — что мать родная…

— Хороша мать, если детей на ночь одних оставляет, а сама — в город, за каменные стены, — отбрил Пранис и тут же покраснел от стыда: неужто он против советской власти, которая с него все долги сняла и, можно сказать, из петли вынула?

— Винтовку дам, — предложил Юргис.

— А из какого конца стрелять, мил-человек? — спросил Пранис.

— Покажем! — пообещал Юргис.

И так целый божий день, и чудесно расписал то время, когда станет спокойно и человек не только будет сыт, но и не станет беспокоиться за своих детей, за свою старость, когда он знать не будет о всяких, как это они, кризисах.

— Литва, брат мой, сейчас не обездоленная сирота и не мачеха-ведьма. И только потому, что она вон в каком братстве! — Юргис провел рукой по огромной карте, висящей на облупленной стене. — Отсюда вся наша сила! Неужто и ты, брат мой, за вчерашний порядок, за прежний?

— Ты мне лучше про прежний не говори…

— Раз так, надо новый поддерживать. Хоть и тяжело, давай его поддерживать…

Пранис мало чего понял, но он знал золотое сердце Юргиса. И сказал:

— Что ж, раз надо…

Юргис выдал ему портфельчик, председатель волости напихал в него бумажек, вдвоем проводили до двери. Сгущался апрельский вечер, небо заложили тучи, дул пронизывающий ветер. Когда он вышел в поля, совсем стемнело, и Пранис почувствовал, как тяжел этот портфельчик.

Шли дни, душа все время была не на месте, и Пранис привык успокаивать ее рюмкой. Встанет утром, заберется в сарайчик, чтоб жена не видела, и потянет глоток-другой. Вечером, перед сном — опять. Идет по дворам, тоже не отказывается от угощения. Не обидишь же человека, всякое могут подумать! А Пранис Наравас хочет жить со всеми по-человечески, хоть иногда ох как нелегко бывает закрыть глаза и заткнуть уши.

— Может, еще одну, Пранцишкус?

— Все. Точка! — твердо говорит Наравас и снова налегает грудью на книгу. — Звезда… А может, белая звезда?

— Белая, точно белая.

— Так и запишем: бе-лая. Видишь ли, мил-человек, говорят, нынче лошадям паспорта выдадут.

Маркаускас прижимается спиной к стене.

— Паспорта?

— Ну да… Без паспорта лошадь из хлева не выпустишь.

Пранис Наравас катает ладонью по столу карандаш, смотрит исподлобья на Маркаускаса и угрюмо усмехается: струхнул, хозяин?

— Теперь коровы, мил-человек. Сколько держишь?

— Коровам тоже паспорта?..

— Коровам — нет. Корова, она и без паспорта ясная.

Маркаускас считает в уме коров.

— Вроде три.

— Три?

— Пиши три, Пранцишкус…

За ольшаником, на самом краю поля, Тересе дергает кормовую свеклу из раскисшего чернозема и аккуратно складывает в две кучи: корни к корням, листья к листьям; не испачкается ботва, не пойдет насмарку, если только ночью заморозки не схватят — осенью-то погода в любую минуту может перемениться. Свекла крупная, глубоко сидит в земле, ботва обрывается, и голыми руками залезаешь в землю, пока не вытащишь этакий пень. Руки черные, словно измазанные в дегте, больно под ногтями, ноет спина. Борозды длинные, конца им не видно, и Тересе даже не поднимает головы, чтоб посмотреть, скоро ли конец этой маете.

— Довольно, Тересе, хватит! — кричит Маркаускене. — Давай чистить, вечер.

Тересе стаскивает свои кучки и идет к Маркаускене. Садится, поджав под себя ноги, берет свеклу: цок! — ножом по ботве и шлеп! — ее направо, чах, чах! — по прилипшей к корню земле и бух! — его налево. Другая свеклина в руках и опять: цок! — шлеп! — чах, чах! — бух!.. И снова и снова… А куча не убывает, куча огромная, как и поле с убегающими вдаль бороздами.

— Никак дожди заладят, — говорит Маркаускене и вытирает нос рукавом ватника. — Запоздали мы в этом году, того и гляди, морозы ударят. В другой год — да ты и сама знаешь — в эту пору уже лен стлали.

— Такая осень. Дожди, — отзывается Тересе; она все знает, но говорит не то, что могла бы сказать.

Маркаускене качает головой, глубоко вздыхает.

— Времена нынче не те, Тересе, вот в чем загвоздка! Руки не поднимаются, ноги что колоды. Вот и думаешь: прожила свой век и что видела? Что у тебя осталось на старости лет? Все в черную землю глядела, а и земля уже не твоя… Все перекувыркнулось, Тересе.

Тересе понимает хозяйку — не хотела бы сейчас быть в ее шкуре… Да и она сама, в своей-то шкуре, ничего толком не знает… По сей день не знает, куда катится ее жизнь и до чего докатится. Хорошо Андрюсу, ему все ясно. А Тересе ждет… Все ждет чего-то, и на душе кошки скребут. Да и знала ли она хоть когда-нибудь покой? С самого детства идет за ней по пятам тревога, с того самого зимнего дня, когда в их двор завернули сани; на досках лежало накрытое попоной тело. Мать выбежала из двери и застыла, словно в столбняке. «Сосну валили, а он возьми и поскользнись… Что поделаешь, Юрконене, против воли божьей не попрешь», — сказал Маркаускас. Он внес отца, положил на кровать, сложил ему руки на груди. Мать упала на колени, обняла отцовы ноги в валенках и запричитала: «О господи боже, Иисусе Христе…» Тересе дрожала, забившись в угол: «Неужели отец не встанет? Неужели его больше не будет? Как мы теперь жить будем?»

Отец не встал; некрашеный гроб закидали мерзлой землей, словно камнями. А жить надо было. Мать молилась, но они ведь не птицы небесные, что не сеют, не жнут, а сыты. Конечно, Маркаускас не забыл их в беде. Привез мешок ржаной муки (не зерна, а муки, чтоб не пришлось по мельницам ездить), гарнец ячменной крупы, убоинки не пожалел — дал кусок с брюшины поросенка, кровяную колбасу, легкие. «Ох, не стоит, Юрконене, не благодари так. Сердце-то у меня не каменное… Могу — помогаю. Ты сможешь — тоже подсобишь. Люди все-таки, не звери…»