Чтение онлайн

Крейвенас ворошит прокосы. В тени сено еще сыровато, завтра, пожалуй, рано сгребать. Послезавтра придется, в воскресенье. Ах, в воскресенье Стяпонас… А может, и нет, ведь Марчюс его не выгоняет, никто его не гонит… И никогда не выгонял? Подумай, Крейвенас, подумай хорошенько — так-таки никогда ты не выталкивал Стяпонаса за порог? Не говорил: «Уходи, ищи жизнь в другом месте»? Не твои это слова? Кто же их сказал, Крейвенас?

Марчюс утирает лоб рукавом рубашки. До родника далеко, а его мучает жажда, рот как бы ошпарен кипятком. Ладно, сперва он переворошит сено, сегодня все равно не сгребать — может, в воскресенье. Воскресенье было и в тот день, когда Стяпонас покинул дом…

Дети покидают дом… Пчелы — ульи…

На своем берегу, на краю капустного поля, Марчюс долго стоит опустив голову. Потом медленно шагает через грядки. Земля кое-где белым-бела, словно заплесневела. Сурепка увяла, цветы пожухли, иссеченные блошкой капустные листья дырявые что решето.

По жнивью с рычанием несется газик председателя. Крейвенас еще сильней сутулится, выпячивает подбородок и пускается бегом к дороге. Спешит, помогая себе граблями, — только бы не пропустить машину!

— Постой! Погоди! — издали кричит Крейвенас, задыхаясь, машет рукой. Спотыкается; упадешь на грядку — проедет, и лови ветер в поле.

— По… стой!..

Визжат тормоза, из-под колес газика поднимается густое облако пыли. Крейвенас прижимает руку к правому боку — остро кольнуло в груди — и, замедлив шаг, плетется к дороге. Пыль уже осела, Тракимас открывает дверцу, высовывает голову:

— В чем дело, Крейвенас?

Марчюс проводит рукой по потному лицу, ловит ртом воздух и тяжело опирается на грабли; еловый черенок сгибается под его весом.

— Может, в озере кто утонул?

На загорелом лбу Тракимаса проступает глубокая складка; председатель готов помочь. Но чем он поможет тебе, Крейвенас? Чем он может помочь, когда ульи уже мертвы?

— Председатель… — Марчюс все еще задыхается, голос звучит неровно, рвется, как гнилая веревка. — Председатель…

— Утонул?.. Чем он поможет?

— Говори, Крейвенас.

— Пчелы перемерли.

На глаза председателя опускаются кустистые брови.

— Пчелы перемерли, председатель.

— Чьи пчелы-то?

— Мои пчелы. Все мои колоды неживые.

— А я тут при чем?..

— Колхоз виноват, говорю.

— Вот не думал, Крейвенас, что ты такой остряк.

— Чистая правда, председатель. Пчелы перемерли. Вы перетравили пчел.

Лицо Тракимаса сурово, — видно, эти слова задели его за живое.

— Кто на капусту химию сыпал? И на сурепку тоже… А кашка-то рядом…

Председатель хочет что-то сказать, но замолкает: на лице проступают красные пятна, брови так и пляшут.

— Ты бы, Крейвенас, лучше пошел на рожь помогать.

Хлопает дверца машины.

Стоит Крейвенас, опершись на грабли, и провожает взглядом удаляющийся пыльный вихрь.

На что надеялся, старый дурак? — сердится Крейвенас. Думал, заступится, утешит? Так и так, мол, агроном виноват, тракторист, выясним, накажем, а покамест извиняемся… Тьфу! Это который председатель покаялся, что насвинячил? Тракимас — пятый по счету, весной стукнуло девять лет, как он в колхозе, но и он не святой. Ах, кто нынче свят, но все-таки… Разве это председательский разговор… Человек ты мой, сердце так и вскипает, просто не передохнуть. Помнится, явился Тракимас в колхоз… Кто скажет, что Крейвенас здесь сбоку припека? Его хутор у озера стоит исстари, изба и ухожи не раз перестраивались. Когда-то, в его детстве, копали у забора яму для картошки и лопата наткнулась на дубовые обгоревшие бревна. И большие сырцовые кирпичи в яме нашли. «Видать, прадеды горели», — сказал отец. Марчюс вырос у воды, в тяжелые годы озеро кормило семью. Рыбы всегда хватало. Поставил на ночь вершу и взял. Не то что теперь. Той осенью расхворалась Петроне — простудилась на колхозной свекле и слегла. Марчюс днем ходил на свеклу, а вечером стряпал ужин, заваривал травки для жены и допоздна сидел на стульчике у ее кровати. На дворе завывал ветер, дождь барабанил по стеклам, а в избе было тепло, пахло вареной картошкой, но Петроне все опостылело, ко всему пропал вкус.

— Может, оладий напечь? — спросил Марчюс.

— Не хочется.

— А глазунью?

— Нет…

— Что будет-то, если ничего не ешь?

— Да не хочется мне!

Они молчали в большой и пустой избе. На лавке лежали газеты за всю неделю, но Крейвенас не брал их в руки; заботы белого света в эти дни не трогали его.

— Может, булочку с вареньем?

— Не хочется.

— Солененького? Сала могу отрезать!

— Нет, нет…

Снова слушали, как бесчинствует осенний ветер, как бьются о берег волны, думали о колхозной свекловице и о своих детях, разбежавшихся по всей огромной земле, о корове, покормленной свекольной ботвой, и о собаке, которую еще не кормили. Думали друг о друге и знали, что думает другой.

— Мне бы ложку ухи… — тихо сказала Петроне, не поднимая век, — свет резал ей глаза.

Крейвенас покосился на нее — может, во сне сказала? И не ответил.

— Отец, — напомнила о себе Петроне; когда пошли дети, она забыла, как зовут мужа.

Марчюс оттолкнул стульчик, надел негнущийся брезентовый плащ, нахлобучил шапку и вышел в сени. Зажег свет, по прислоненной к балке лестнице взобрался на чердак. На память знал, где лежит верша. Стащил ее в сени и вышел в темноту. Озеро пенилось, кипело, в темноте поблескивали белые волны. Небо опустилось низко-низко, тучи лежали прямо на полях, холодная изморось умывала лицо, потрескавшиеся на свекле руки. У ольшаника, в прогалине между тростником, Крейвенас поставил вершу, глубоко загнав в ил жердь, и, промочив-таки ноги, вернулся домой.

— Зову не дозовусь, — с упреком сказала жена.

— Надо чего?

— Ничего. Садись и сиди.

Снова они молчали в просторной избе под посвист осеннего ветра.

Утром Марчюс еще в потемках побежал к озеру. Выбрал вершу, а в ней метались две щучки. Обрадовался Крейвенас, как ребенок, хихикнул даже и заговорил с рыбинами: мол, уха будет, выкушает Петроне тарелку и сразу разрумянится, отойдет.

С вершей под мышкой Крейвенас потопал домой. И тут из ольшаника появился председатель. В руке — ружье, на спине — ягдташ. Остановился и пялится на него во все глаза. И Крейвенас остановился, тоже смотрит.

— Рыбачишь, Крейвенас? — Тракимас первым пришел в себя.

— Да нет… Да так…

Тракимас подошел к нему.

— Что делать будем, Крейвенас?

— Не знаю.

— Не знаешь? А я знаю. На браконьеров есть закон!

Крейвенас, едва его назвали браконьером, очнулся. Обиделся даже:

— Да какой из меня браконьер, председатель?

— Браконьер!

— Ежели для себя рыбешку? Жена хворает, ничего в рот не берет, вот и говорю, ухи…

— Браконьер, Крейвенас! Все вы тут браконьерствуете да на базар тащите. На работу ходить не надо, рыбка кормит? Не думай, что я слепой, Крейвенас! Ого! — Тракимас рассмеялся и спросил: — Соседи-то ловят?

— Не видел.

— Не ври, старик. Видел, и не раз.

Крейвенас растерялся. Все ведь как снег на голову, и эти слова председателя — тоже.

Марчюс так и не понял, чего хочет от него председатель.

Тракимас вытряс щук, а на вершу, сплетенную из ивовых прутьев, поставил тяжелый резиновый сапог.

— Председатель!..

Хрустнула верша, сплюснулась.

— Вот так, Крейвенас! Орудия незаконного лова подлежат уничтожению — по закону!

Крейвенас повернул к своему дому.