Чтение онлайн

– Тойота не моя, – он протягивает руку и указывает на окно, что выходит на лужайку.

Да, машина, на которой он меня сюда привез, по-прежнему стоит под окнами. И, когда мы вновь возвращались в дом, я заметила съезд в подземный гараж, мужчина еще молча кивнул, когда прочитал немой вопрос. Бежать с врученными ключами стоило туда. И ведь он даже не обманул, он дал шанс, дал ключи, просто не уточнил от какой именно машины. Похоже он запрятал важный урок в пробежке сквозь дом и по сухому полю, только я невнимательный зритель. Нечуткий… Мне нужны слова, а не ребусы, хотя, быть может, решение проще, чем кажется – он дал мне выдохнуть. Выкричать страх на ветер.

– Я одолжил ее, чтобы забрать тебя, – мужчина поддается мне и начинает строить предложения длиннее. – Нужна была неприметная.

– Она неприметная по-твоему?

– Из тех, что были под рукой, самая.

– Мой акцент неприметный. Чтобы ты понимал.

– Хорошо, я запомню, – он опускает взгляд на свою чашку, к которой не притронулся, и проваливается глубоко в себя.

Его завода хватило всего на пару реплик, и мое показное спокойствие нисколько не помогло. Мне и правда легче, организм выбросил в мир слишком много эмоций за короткий промежуток, и теперь копит силы… Да, меня вновь накроет, рано или поздно, и поэтому я чувствую жалящие уколы злости, что он вздумал молчать именно сейчас. Мое время на исходе, я хочу получить хоть какие-то ответы, пока могу ясно смотреть по сторонам и прислушиваться к интонациям. Мне нужно прочитать его, хотя бы попытаться приглядеться. Кем бы он не был, у него есть особенности и болевые точки, они всегда есть.

Пусть он сильнее физически, намного сильнее, черт его возьми, и ввязываться с ним в драку можно только с оружием в руке, или хотя бы что-то тяжелое или острое, чтобы уровнять гендерные возможности. Но он живой, не всесильное божество или монстр, как подсказывает слепая паника, а обычный живой человек. И если его ударить, заговорит физиология. Я отчетливо представляю раны на его руках, как от лезвия ножа. Из них обильно течет кровь, бордовые сгустки спускаются по кистям и обнимают тонкие пальцы, которые подрагивают от болезненных спазмов. И он кривится и шумно выдыхает, когда пытается зажать свежие раны…

Он живой уязвимый человек.

– Как ты понял, что он выбрал меня? – произношу я и прикрываю глаза, чтобы стереть тошнотворную фантазию, навеянную теми фотографиями. – И ту девушку.

– Типаж.

– Я не чернокожий альбинос, – я выплескиваю остатки слишком крепкого чая в раковину, запоздало вспоминая, что ее нет, а есть только овальное отверстие в столешнице. – Черт.

Его рука вдруг сжимает мою и стальным и усилием заставляет разжать пальцы. Чашка выскальзывает из ладони и после короткого падения разбивается вдребезги об железный короб с инструментами.

– Чтобы запомнить, нужны последствия, – произносит он сдавленно.

Я смотрю на осколки, на те самые последствия его грубого прикосновения, и думаю, что их уже не склеить. Красивая дорогая чашка, только из упаковки, еще ни одного скола или царапины, и сразу об пол.

– После той девушки я запомнил, что не ошибаюсь, – добавляет Кирилл, смотря под ноги. – Я знаю, каких девушек он выбирает.

Мне холодно от его голоса, и это не причуда восприятия или банальная метафора, я физически чувствую, как тело реагирует на выстуженную интонацию и звонкие паузы, которые он позволяет себе без меры. Впрочем, я уже привыкаю к такому темпу, когда просится вторая фраза, но приходит молчание. И он говорит без надлома, как будто прошло много-много лет и теперь осталось только глухое эхо. Или я фантазирую, чтобы успокоить себя?

Мне безумно хочется одеть его в трагическое… Длинный черный плащ с поднятым воротником, который закрывает его худое лицо, например. Пусть он запутался и сам не понимает, что творит, и ему всего лишь нужно время, чтобы оглядеться по сторонам и протрезветь. Потому что если сейчас всё движется по его плану, то мне определенно отведена незавидная роль.

– Объясни мне, – я нервно сглатываю и запрещаю себе так много думать.

– Я чувствую это… Он хочет тебя, до помутнения, – он на мгновение прикрывает глаза, отдаваясь своим образам, а потом продолжает. – У него трясутся пальцы от предвкушения и перехватывает дыхание. Я смотрю на тебя, и понимаю, что он видит, что и как испытывает.

– Но ты не смотришь на меня.

Сорвалось. Я не собиралась касаться этого, не сейчас… И он замирает, словно я ударила его наотмашь, а потом на ощупь делает шаг в сторону.

– Это сложно, – выдыхает он. – Слишком сложно, я оказался не готов.

Произнесенные слова складываются в предложение, но звучат бессвязными наплывами, так заговариваются, когда кружат по тесной комнате с обитой мягкой тканью стенами. Я даже не уверена, что он до сих пор говорит со мной. Отвечает мне. И он хватается ладонями за столешницу, чтобы удержаться на ногах.

– Кирилл, – я с трудом решаюсь произнести его имя, – послушай, тебе самому нужна помощь. Если ты говоришь правду…

– Я лгу, – он резкой вспышкой обрывает меня. – Я тут и там лгу, и мне уже тошно от этого. Черт! Здесь нет правды! Никогда не было!

Он рывком отталкивается и поворачивается ко мне лицом, и теперь воспаленный взгляд мужских глаз буквально режет меня. Вскрывает. Мне нужно закрыться, хоть чем-то, руками, веками…

– Почему я не смотрю на тебя? – скребущая неприятная интонация ввинчивается в его голос. – Ты хочешь знать?

– Нет, это неважно.

– Потому что ты она. Одно лицо, – он надвигается, сжимая мои плечи, – даже глаза, живые, глубокие…

– Кирилл, прошу.

– Она смотрит из твоих глаз. Прямо сейчас смотрит. Что мне делать с этим? Скажи, что?!

И он грубо встряхивает меня, требуя ответ. Но я молчу, даже не стараясь прорвать слова через окаменевшее горло.

– Мне не нужна помощь, – он переходит на шепот, – я не прошу о помощи. Что мне нужно, того уже нет.

Злость отпускает его пальцы, он выдыхает, и я вижу, как приходит другая эмоция. Он продолжает смотреть на меня, вглядываясь в черты, которых только что избегал, и смягчается. Проглядывает то самое живое, сокровенное. И его взгляд опускается на мои губы, которые я нервно закусываю и инстинктивно дергаюсь прочь.

– Я поняла тебя. Да, я услышала…

– Я напугал тебя, – кивает он и делает паузу, за которой я отчетливо слышу немое «прости».

Но он пугает меня теперь, я понимаю, что он не может убрать руки с моего тела. Он держится за меня и неспешно подгибает под себя, миллиметр за миллиметром. Он будто сам не замечает, что делает, скованные судорогой холодные пальцы живут своей жизнью. И я чувствую их цепкое прикосновение, они душат кожу и дарят секундную свободу, только чтобы захватить снова. Он переносит правую ладонь и дотрагивается до щеки, медленно проводит по коже, сдавленно выдыхая и приоткрывая рот.

Его взгляд туманится.

– Иди ко мне, – просьба на словах, но не в руках, которые неумолимо тянут меня. – Вернись ко мне.

Ненавижу синие чернила.

И зачем я пишу? Я не записывала мысли с самой школы. Тогда у меня был большой дневник в толстой обложке, который запирался на ключ. Такой надежный замок с цепочкой из толстых колец, но ему нельзя было доверять. Когда я потеряла ключ, легкое нажатие на скобу вскрыло его за секунду. И я запомнила, что сокровенные мысли стоит держать при себе. Поэтому сейчас я пишу и параллельно думаю, буду сжигать сразу или все-таки найду надежное место, чтобы спрятать тетрадку.