Чтение онлайн

Жадно вслушиваясь в каждое его слово, Алена подала на стол чугунок с пельменями.

Разговор их продолжался и за едой. Солнце уже высоко стояло над тайгой, когда, спохватившись, Алена начала собираться домой.

— Мамка зараз просила обернуться, — говорила она, вздевая на себя полушубок. — Картошку надобно в ино место укрыть — не померзла бы…

Заторопился и Сергей. Слазал на чердак, спустил пару заячьих тушек, уложил их в суму Алены.

— Готово! Провожу я тебя…

— Сама дорогу найду… До скорого!

И пнула ногою дверь. Сергей — за нею, прихватив на ходу свой зипунишко.

— Стой-постой! — покричал вслед ей, заправляя в сенях лыжи.

— Как же не так! — бросила она голосисто и — со смехом наружу.

Он — стремглав за нею. Позади, за прихлопнутой дверью, яро повизгивал в сенях Таныш.

Морозный чад клубился под небом, багряным от солнца. Воздух — вода ключевая, кедрач вокруг в матовом инее, как в ризах из серебра.

Лисицей ныряла в чаще Алена. От лыж ее подымался вихорь: ж-жох, ж-ж-жох…

Захватило дух у Сергея. Не бежал — летел он, и не ветви вокруг — крылья белоснежные.

Из уема в уем, пихтачом, через взлобок — вниз по заледенелому насту.

— Эгей!

Прутья по лицу — огнем. Острые иглы — за ворот. Куржак, как стекло толченое, сверху по стволу — с шумом, с звоном.

— У-а-ах!..

Колет, въедается в кожу студеная кипень, мечется в зеленых космах беличий хвост, шмелем жужжит оленья на лыжах шерсть. А в ушах кровь — музыкой.

Пригнулась в полете девка, как березовый ствол под ветром. Бьют по плечам ей крылья треушки. Пружинят, горят бурки: жик-жик-жик…

Оглянулась: щеки в огне, волос льняной, морозный — по ветру. И… а-ах!

С разгону в сугроб. Колени белей снега. Одна лыжа, сорвавшись, змеей по насту.

— Уйди…

В глазах страх и вызов.

— У-ы-их!..

Налетел, закрутил колючий буран, ожег, проник во все тело. Небо, как полог хрустальный, вдребезги. И — крик, неуемный, пронзительный. Но тише, глуше голос, и вот уже вздохи, похожие на шелест листвы, забывчивое голубиное воркованье.

Сидела Алена в снегу. В глазах жарко, на ресницах слезы примерзли. Сказала тихо, грудью:

— Дурной какой…

Поднялась, не глядя на него.

Сергей ей — лыжи, в карман — выпавший нож-складень. Заглянул в лицо: зрачки — как набухшие вешние почки.

— Прости, Аленушка! Споткнулся я, родная моя…

Молча повернулась прочь, Сергей — за ней. Бросила она на ходу ему:

— Ну, чо тебе?

В глазах у него — кроткое голубье крыло. Взглянула Алена, дрогнула:

— Ладно, молчи уж… Э-эх!

Потянула к себе, прижала к груди его голову.

— Прощай!

И — вперед. Только волос пушился под ветром да исподняя холстинка трепалась, обвивая тугие икры.

Стоял Сергей, слушал себя, пьяный. Бухало сердце, гудела, пенилась кровь.

«Вперед-вперед-вперед…»

Налег на лыжи, наддал всей грудью.

Солнце и небо, кедрач и куржак, снега, снега… вся земля — его, Сергея!

Гудит, поет мир. Миллионы глаз, миллионы рук:

«Тра-та-та… Тра-та-та…»

— Бежать… туда… к людям!..

На голос песней:

— В огонь, в города, к людям!..

Плясовую:

Ах вы, сени, мои сени, Сени новые мои…

Мысль о бегстве на волю все настойчивее преследовала Сергея, и теперь все его хлопоты по охоте сводились к одной цели — побольше накопить пушнины, повыгоднее сбыть ее: без денежного запаса не выбраться из плена.

Еще от деда Линована слышал он о походах на медведя, а ведь одна медвежья шкура — целый, можно сказать, капитал! Но как добыть «топтыгу», да еще один на один с ним? Надо было обратиться к кому-либо из старожилов за помощью, и уже подумывал он заглянуть с этою целью на село, а тут как раз пожаловал к нему в зимовье сам Липован.

Дело к вечеру было. Сергей только что покончил с разделкой беличьих шкурок по новой добыче и готовил себе ужин. В ставень оконца постучали, залаял Таныш. «Наконец-то! — подумал Сергей, предположив, что явилась давно не показывавшаяся Алена, и вслед усомнился: — Нет, не она — слишком поздний час для нее». Уняв пса, он вышел в сени.

— Свой, свой! — послышался знакомый старческий голос. — Отчиняй засов, мил человек…

Сергей впустил позднего гостя.

— На ночевку к тебе! — заговорил с порога Липован. — Пробирался на своей клячонке из Баксыра, от родни, да запозднился…

Устроив дедову лошаденку в сенях (на открытом-то месте волки задерут!), Сергей провел старика к столу, за горячий кулеш с зайчатиной, и они разговорились.

Затею Сергея — обложить медведя — не одобрил дед.

— За ведмедем, милок, без сноровки погонишься — живым не воротишься… Тебе бы лису-огневку выследить, водятся такие в нашем кутке… Цена ж шубенки одной такой куда как высше медвежачьей… Целый в ней, огневке, клад!..

И принялся рассказывать о всяких случаях в охоте за огневкой, а наутро изъявил согласие принять участие в поисках живого «клада».

Бродили они по снегам-трущобам не один час, но без толку. Однако, проводив деда, Сергей решил во что бы то ни стало добиться счастья. Вспомнил при этом, что и Алена когда-то говорила ему о счастливцах, выслеживавших огневку. И — странно! — мотаясь с утра до сумерек по дремучим зарослям, приглядываясь к каждому звериному следу, прислушиваясь сторожко, заодно с Танышем, ко всему, что поскрипывало, потрескивало, тренькало вокруг, он чувствовал себя так, будто и она, Алена, была подле него, будто стоило ему оглянуться — она тут как тут!

Чем-то ласкающе юным, как просветы небесной голубизны в кедраче, веяло на него от вечно зеленого царства тайги. И нередко, забывая об осторожности охотника, приводя в состояние тревоги Таныша, он наотмашь вскидывал голову и оглашал таежное затишье звонкоголосым:

— Але-е-ена…

Вслушивался в далекое ломкое, эхо и, как очарованный, озирался по сторонам, словно впервые видел и те вон разлатые, манящие под бело вспененный шатер свой кедры, и те вон узорчатые, тонущие поблизости в снегах, елочки, и медностволые над ними сосны, бесшумно ронявшие снежный покров.