Чтение онлайн

— Отстань! — бросила Алена матери и — Сергею, порывисто, всею грудью: — Не кину, не кину книжку твою! Понятная она и в самое сердце бьет.. А тебе мы с мамонькой… во всех делах твоих… счастья желаем!..

И не выдержав, она дала волю слезам. Завсхлипывала и мать, истово окрещивая постояльца.

— Милые вы мои… — ронял Сергей, обнимая у порога по очереди мать и дочь. — Не покинул бы вас так скоренько, да ведь не для себя… не ради себя…

Волнение перехватило ему голос, и, не закончив, он рванулся к двери. А в сенях, почуяв, видно, разлуку, кинулся к нему с жалобным визгом Таныш: прыгал, заливался лаем, метался вокруг, пока хозяйка не утащила его за ожерелок в избу.

Припав к оконцу, видела Алена, как, ныряя в сугробах, шел Сергей огородами и дальше, кустарником, к опушке тайги, где, по уговору с дедом Липованом, ожидал его свояк деда — Архип Косорукий с повозкою.

Было это на рассвете — еще только-только занималась заря, а в полдень, проходя лощиной от колодца, услышала Алена крики на улице, и с этой минуты все, что происходило вокруг нее, было как в жутком сновидении.

Чуть не бегом выбралась она из лощины наверх и видит: стекаются люди ко двору каталажки. Враз захолодело у Алены под ложечкой, бросила она ведерки и — сломя голову вдоль улицы. Налетел парнишка, крикнул в лицо ей:

— Постояльца вашего накрыли!

У ворот каталажки, окружив понурого коня с кошевкою в упряжи, стояли соседи — мужики, женщины, простоволосые парнишки. Архип Косорукий — в схватке с медведем отжевал ему зверь руку — рассказывал щербатым голосом:

— Только это мы за Горелову балку подались — бац! урядник с сотским… Налетели, ни дать ни взять, волками, хвать энтого за пельки и пошли крыть!.. Меня-то тоже в ухо, елки-палки, Филин смазал… А за что? Выбили из человека сознанье, лежит человек на снегу в развороченной овчинке, грудь голым гола… Я и кричу: «Ваша благородь, смерзнет этак человек на отделку…» Тут он, урядник тоись, и полосни меня с маху…

Не дослушав Косорукого, метнулась Алена в калитку. Двор полон людьми. Врезалась крутым плечном в живую стену, пробилась вперед, глянула, закусила до боли губы.

Опустив голову, сидел Сергей в снегу, харкал кровью. Кровь, как гроздья спелой рябины, запеклась на щеках у него, а позади, точно пень у смятой елки, стоял с дубиной в руках Козьма Чагодаш, сотский. Поодаль — урядник. Он растерянно пятился: на него наступали. Были тут мрачный бородач Евсей, белый как снег Пронин, еще кто-то из аграрников с бешено выпученными глазами… Взъерошенный, злой, похожий на бурундука, одесский грузчик Диомид, без картуза и пальто, тыкал, повизгивая в грудь Филина рукою, а сбоку кричал неистово Румянцев, железнодорожник.

— …пра-пра-пра…

Поймала Алена на лету:

— Не имеешь… права!..

И вцепилась глазами в урядника… Разваренные щеки, рыжая клочковатая бровь, нос в рябинах — ни дать ни взять кедровая шишка.

Выбралась из толпы Акимовна, растолкала людей, пнула прочь сотского Чагодаша, ухватила Сергея, постояльца своего, под мышки.

— Ну-ко, робята, пособляй!..

Торкнулся к ней урядник:

— Не сметь…

— А увечить человека сметь?! — завопила не своим голосом Акимовна и — ко всем: — Православные! Может он с человеком так?!

Кинулась к ней Алена. Стоном, навзрыд:

— Мамонька, родная!..

Не одну неделю пролежал Сергей в горенке своей. Долго никого не узнавал, пылал огнем, бредил. По очереди дежурили у его койки товарищи. Не отходила от его изголовья Алена.

Струсил урядник, махнул рукой, заявил Румянцеву:

— О побеге смолчу, и вы того… помолчите!..

А вскоре поехал Филин за село разгуляться и не возвратился. Прибежала из тайги лошадь с пустой повозкой ко двору лавочника, поднял лавочник людей на ноги. Долго искали урядника, — злая крутила метель, — пропал урядник вовсе. И решили:

— Не иначе медведь задрал…

Налетел становой. Сход за сходом, допрос за допросом. О Сергее никто ни гугу: лежит парень без того при смерти. Так ни с чем и уехал пристав.

Прозвенели последние морозные дни февраля, а там и пурга предвешняя ударила. Загудела тайга безгранная. Скакали по ней медведицами метельные тучи, рвали кедрач, валили молодняк еловый из-под корня, стоном стонали, ухали. За околицей до самого света выли волки, лаяли, надрываясь, псы по дворам.

Однажды в глухую полночь метнулась на улице тревога. Кто-то диким голосом вопил за стеною:

— Гор… гор… гор..

«Горим», — стукнуло в мозгу Сергея, и пришел он в себя. Вокруг — никого… Бросился, как был, в белье наружу, втолкнулся в темную гомонящую толпу. Чадя и дымясь, вспыхивая под ветром хвостатым пламенем, догорал плетеный шалаш. Хлопьями летели искры, впивались в спины, бороды, полы овчинных тулупов.

Кто-то черный, кряжистый, держал в лапах извивающегося человека.

— Бе-е-ей его!..

Ветер рвал голоса, в мглистой пасти ночи ревела тайга. Сергей вскрикнул: из-под черной лапы мужика тянулась жилистая шея, сверкали безумно вытаращенные глаза.

— Диомид!

Воплем вырвалось у Сергея:

— Не тронь!..

И все забилось, загудело вокруг. Ночь, и люди, и вой ветра, и отдаленный гул тайги — все смешалось, как в кошмаре.

Сергей потерял сознание. Утром Акимовна, сидя в ногах у него, говорила:

— Отвели его, несчастного, в кутузку… Глаза у его пупом и… жует, жует… Однако весь рукав отжевал…

Сергей слушал, а у самого все плыло на сторону, и обнаженная, в космах, голова хозяйки чудилась рысью, щетинилась, скалила зубы.

Снова и надолго свалился он в душную, беспросветную, жаркую ямищу.

А тут подкралась оттепель. Засырели дали, обмякли снега, побежали под солнцем, щебеча, искрясь, первые потоки.

Дружная была в тот год весна. Враз накинулась на снега, на сугробы, захлестала их дождиком, источила небесным огнем. Красною медью горели на солнце суглинистые дороги, дегтярным настоем глянула за околицей пашня.

Голубая высь, чешуйчатые, в блестках, ручьи и старая, набухшая водой, опорка у избы — не было конца радостям ребятишек. А вскоре и тайга ожила: распахнула зеленую шубу, понатужилась — дунула крепким, пахучим духом, огласила песнями чуткий звездный простор.

На ранней зорьке, лежа в постели, наблюдал Сергей, как наливается алым соком угол горницы. Вот вспыхнул венчик на Спасе, заиграла маслянистыми лучиками лампадка.

Было вокруг пусто, тихо. Щурясь на теплые блики, урчал на полу старый лохматый кот, любимец хозяйки.

«Что же такое со мною?» — думал, тужась, Сергей и вспомнил все: от синих, пахнущих хвоей сугробов у таежного зимовья до последнего страшного дня, с кровью, с побоями.

Осторожно загребая руками, поднялся, прошел к столу. Тела своего не чувствовал, точно плыл в воде, густой и недвижимой. Нащупал глазами платье, встянул пиджак на плечи.