Чтение онлайн

— Дойдут… Кому нужны?

— Есть такие, Аленушка, которым… которые полагают, что и тебе они не нужны!

— Угу… — выронила она, едва ли вникнув в смысл сказанного Сергеем, и перехватила из его рук вожжи. — Зря мы Таныша не взяли… За версту пес зверя чует.

— А на что тебе зверь?

— О двуногом звере я! — пояснила она и, сторожко оглядываясь, бичом — по коню.

Поднялись на взъем, остановили коня. Тяжело водила пеганка боками, пофыркивала. Над щетинистой далью месяц повис, в туманах. Туманы слой на слой — от увала к увалу. У двуколки, в сизой пыли — росистая тень, вокруг, по кустам, — голубое, в жемчуге, мерцание.

— Туда вон — Москва! — взмахнул рукою Сергей. — А сюда — Лена-река, золотые прииски… — И прихмурил бровь: — Сволочи, натворили чего… За лишний золотой — сотни жизней!..

Долго молчал, затем, вскинув голову, голосисто:

— Что ж… «работайте», господа, «работайте»! Посмотрим, чем-то вы кончите…

Алена к нему:

— Ой, потише бы ты!

Стояла рядом, не спуская горячих с него глаз, а в лице все до предела напряжено… Совсем как страж у невесть какой драгоценности!.. Взглянул на нее Сергей и не смог удержаться от улыбки…

— Поехали, Аленушка!

С рокотом, припрыгивая, спускались в низину, в сырь, в глухоту.

— Удрал! — прокричал Сергей. — Лови теперь ветра в поле…

— А ты не ори… — толкнула его Алена. — Маленький, что ли…

И добавила негромко:

— Еще, гляди, налетят…

На рассвете показалась река. Дымилась, горбатая, в хмурых седых скалах. Разгоралась за скалами заря, пучила небо, алым полымем ломилась сквозь туманы к синим высотам.

— Эвон пригорчек, — вскинула Алена руку, — тут и Елань наша будет…

— Уже?..

Заглянул Сергей в лицо ей:

— Прощай, Аленушка!

Обнял за плечи.

— Сиди, сиди, Сергунь, — отстранила она его.

Дорога ровнее. Давала о себе знать тут мужичья рука: подчищен ухаб, заткнута падь навозцем, подрублен на пути шалый, нависший сук.

Колокольня глянула: поднялась, легкая, бревенчатая, на цыпочки из-за зеленого гребня.

Алена за вожжи.

И к Сергею — бледным, талым голосом:

— Слазь…

Спустилась сама за ним.

— Нельзя на коне дальше, приметят! — сказала, подняла глаза в тревоге: — Если что, беги… Слышь, Сергуня?.. Изба наша от церкви третья, под навесом ворота…

— Брось, не бойся!

— Прыткий ты больно… Ай охота до время головушку сложить?.. Эх, ты! Да где ж тогда сирому-то люду правды-защиты искать, коль вас… таких… на корню изничтожат?!

— Верно, Аленушка!

— То-то!

Еще раз повела туда-сюда глазами, свернула пеганку с дороги, махнула рукой Сергею:

— Иди, тропу покажу…

И оба торопливо в сосняк. Вокруг ни человека, ни зверя, только стрекозы, как челноки из перламутра, — взад, вперед у самых трав.

— Ну, путь тебе добрый… — Произнесла тихонько и потянулась к нему: губы трубочкой, глаза настежь, как на молитве.

— Прощай, сестричка!..

Сказал и — не выдержал, вспыхнул весь, охватил ее бурно, запрокинул ей голову.

— Милая, таежная… Елочка моя!..

— Ой, не шевель… — вырывалась она из рук его. А он свое — порывисто, крепко:

— Милая, родная…

— Уйди, говорю! — выкрикнула, толкнула в грудь.

Отшатнулся Сергей, стемнел в лице, чужой стал. Взглянула она на него, залилась слезами:

— Мужняя я… мужняя!..

Вдруг вся сгорбилась, склонила низко голову. Стояла, поникшая, напоминая мать свою, старушку, утирала кончиком платка слезы.

— Аленушка… желанная моя!

Обнял тихонько, провел по влажной щеке дрожащей рукою. И затряслась, завсхлипывала Алена. Голосом жалким, полным укоризны и ласки, восклицала:

— Не чуешь? Не видишь?.. Милей ты мне всех! Желанней всех!.. О тебе все думки… Болел когда, дни и ночи над тобой сидела… Умри тогда, руки, кажись, на себя наложила бы…

— Будет, будет, сестричка.

А она свое, сквозь неуемный плач:

— Урядника-то, рыжего-то… я вить тогда!.. Хуже волка он мне… Выследила… в зажоре… да запалом по нему, медвежачьим… На себе тащила битого… С версту волокла… до трясины, до мерзлой… Ой, господи!..

Без конца без края тянулась тайга. Хлестнул по ней Енисей, как вожжа по чудищу: конец один у гор, другой — у моря.

Шипят, гремят буйные волны. Берега — щетинистые, утесы — в небо. Колокольня — одна на десятки верст.

Ползет пароход, скрипят колеса, шлепают ступицами хлестко. Протяжно ревет сирена, откликается ей звонкое, вдали, эхо, и от скалы к небу стрелою — вспугнутый беркут: взвился, описал косую дугу, пал над липовою сопкою камнем.

Сидел Сергей на корме, на связке бурого каната, взасос глотал воздух, речной, молодой. Кипела вода внизу молоком, зеленью.

Покричал матрос сбоку:

— Утес тот видишь? Эй, приятель!

— А ну?

— Гремун-утес это… Пороги там!..

— Проедем?

— Теперь-то? Церковь, и та летом проедет…

Помолчал, придвинулся ближе:

— Из беглых будешь?

— Ну, вот еще…

— А ты не бойсь!.. Свои мы, однородные, в одной купели горя горького крещены… Эх, замыкался, похоже, ты, паря… Спирту хочешь?

Низко склонился, русоголовый, плечистый. Дышал в лицо с присвистом.

— Знаю, непьющий!

За плечо тронул сторожко:

— Пристань близко… так ты уж… того… не ходи… В корме побудь у нас… Понял?

— Спасибо…

— За что?.. Экий ты, право… Китайского заварцу охота?

— Можно!

Пошли. В кубрике темно. Матросы — в кружке, тянут дружно из жестяных чашек, отдуваются, пофыркивают, утирают рукавами пот со скул.

— Этот самый!.. — негромко подал голос тот, русоголовый, и прихватил Сергея за локоть. — Усаживайся!

Потеснились люди, давая место гостю.

— Куда, браток, путь-дорожку держишь?

— В Россию, товарищи… Одна дорожка нам!

— Так, ясно!.. А ты не стесняйся, пей чаек-то… На Лене — слыхал? Опять бьют… нашего брата!

Сергей огляделся и — горячо, стремительно:

— Сегодня — они, завтра мы их… бить будем… Слушать охочи?..

— Мы-то?!. Эй, Микитка, постереги там…

Русоголовый наверх. Присел снаружи, занес ко рту дюжие ладошки, крикнул, точно команду:

— Мож-ж-жно!..

Взглянул Сергей на матросов, на жадно распахнутые глаза их, глаза затаенного ожидания.