Чтение онлайн

— Подкинутый ребенок-то, не иначе!.. — пояснили с верхней полки.

— Подкидыш?

— Как есть… Ах, распроклятая сука!

Сверток зашевелился.

— Стынет, поди, малец-то.

Над скамьей склонилось бородатое лицо с беспомощно мигающими глазками. Непослушно оттопыренными пальцами кто-то осторожно потрогал шаль.

— Одначе застыл!.. Ишь топливо-то здеся какое… Казна!..

— А ты бы, голова, одеяло свое на прикрытие дал, а!..

— Что там одеяло… Шубу надобно!..

— А и верно!..

— Давай шубу… Эй, у кого имеется?..

Притащили полушубок.

— Да-ка я!.. — сказал бородач, взял полушубок и, кряхтя, наваливал его на ребенка.

— Не удави гляди!..

Окутали шевелящийся комочек так, что осталось полуоткрытым лишь то место, где предполагалась голова.

— Теперь ничаво…

— Пригреется!..

— Бабу бы к нему, каку ни на есть!..

— Из соседска вагона просить надобно… Шлялась там одна…

— Митрий! Беги, кличь… Человек, мол, тут брошенный!..

Митрий, мужичонка с острой пеньковатой бородкой, бросился к двери.

Явилась проворная, быстроглазая молодайка в домотканой стеганке на вате.

— Де он тут?..

— Эвон… в углу-то.

Подбирая выбившиеся из-под платка волосы, молодайка принялась возиться с ребенком.

— Эх, ты… разнесчастненький!.. Ну, ну, не реви… Этак вот… Ишь те как закутали… И подгузок-то мокренькой…

На молодайке, сбросившей стеганку, оказалась ситцевая, распущенная поверх юбки кофта в заплатах. Лицо ее раскраснелось, улыбчиво подрагивал вздернутый нос, посверкивали ядреные зубы.

— Молочка тебе… молочка!..

Ребенок затих. У скамьи скучились люди, следя за каждым движением бабьих рук. Слышались отдельные замечания:

— Недельный, должно?..

— Не иначе…

— Ах, паскуда!..

— А худящий-то какой!

— Гляди, с гривой головенка-то у него!..

Подошел кондуктор с фонарем в руках, потянулся к ребенку, но молодайка отстранила его.

— Холодный ты… Свечу дал бы нам…

Кондуктор отошел к окну, его обступили.

— Вот так происшествие!..

Наперебой рассказывали:

— Сидит это она, а сама ни слова…

— Ни гугу!..

— А на станции — прыск!.. Думали, за кипятком пошла…

— Этакая сурьезная из себя…

— Глядь-поглядь, поезд идет, а ее нету!..

— Куда ж теперь его?..

Кондуктор обещал высадить ребенка на первой же станции и доложить по начальству. Уходя, он достал из кармана огарок свечи, зажег, подал молодайке.

— Держи, вот!..

Понемногу в вагоне начали успокаиваться. Расселись по местам, но разговор не умолкал.

— А куды ж его теперича, ну?..

— А куды… их, таковских, много!..

— Пропадет ни за грош!..

— Не иначе… Участь ихняя, выметков-то, этакая!

— Ах, злодейка! — повысил кто-то голос. — Наблудит, окаянная, да и хвост на сторону…

— Это еще что… Иная родит, да тут же и придушит младенца…

— Случается… Одначе не с жиру грех этакий бабица примает…

— Известно, не от сытости… Да что там! Тыщи их, молоденцев-то, и при матерях гибнет… Взять хотя бы вдов наших, которы, скажем, в японску-то войну без мужей остались… Сами еле ноги носят, а на руках — пятеро, один другого меньше… Ну, и мрут детки, что мушки по осени…

Послышался тяжелый вздох, водворилось молчание, и тогда слышны стали голоса в другом углу:

— А ты, кум, возьми мальца-то да присынови! От таких, брат, счастье в дом.

— Взял бы, да своим жрать нечего… По весне-то — думка у меня — к свату в Сибирь махну, на поселение…

— Ну и что? На приемыша надел заполучишь… А на сторону соберешься, — запродашь… Что, не так?

— Пожалуй, так… Только, может, он безнадельный, не мужеска, тоись, пола…

— Узнать, коли чо!..

Из-за перегородки ввалилось трое: все на одно лицо, в распахнутых полушубках, темные, заветренные, косматые. Один был навеселе. Он приблизился к бабе и, светясь улыбкою, попросил:

— Покажь-ка!..

— Это еще чего? — вскинулась молодуха. — Представление вам?

— А ты, тетенька, не сурьезься, — заговорил другой учтиво. — Он, видишь ты, кум, тоись, мой… насчет усыновления!..

— Дык уснул ребенок-то!..

— Ну, ин пускай спит! Ты только объясни, которого будет пола?..

— А мужик!.. — улыбнулась баба.

— Мужик?!.

— Самый настоящий!..

— Паря, слышь? Сын!..

Тот, которого подвыпивший именовал кумом, крякнул, поглядел торжественно на людей, сказал:

— Ну, господи, благослови!..

— Кондуктора сюды! — покричал кто-то с верхней полки.

Чуть погодя пришел кондуктор.

— Нельзя!.. — сказал он, помолчав. — Чудачье! Мы не можем его передавать. Теперь он вроде как неприкосновенный… Жандарму вручим, жандарм — начальству, и в сиротский дом… А оттуда всякий может… по заявлению… Поняли?..

— М-м-м… Пошто же так?

— А так уж заведено!

— Ладно, идем, — сказал глухо кум своему дружку. — Нельзя так нельзя!..

Мало-помалу вагон затих. Кое-кто легонько, точно приноравливаясь, всхрапнул. Отозвались более уверенно в другом конце.

Щелкали топочные трубы, визжали рельсы, потрескивали дощатые стены.

— Шкура ты барабанная… Безжалостная зверюка!.. — покачивая на коленях ребенка, тихонько ворчала молодка на ту, другую, что ушла в темную морозную ночь, унося с собой страшную загадку материнского сердца.

За окном светало. Уже выступали из мрака разбросанные по скамьям тела, и пламя свечи беспомощно поблекло.

Кто-то проснулся от томительного удушливого кашля, кто-то бормотал про себя утреннюю молитву:

«К тебе, владыко, человеколюбце… прибегаю… Помози мне…»

Вагон просыпался, в спертом воздухе потянуло махоркою.

Окно заалело, и оттого, что мимо проносились клубы серого дыма, оно то темнело, то вдруг все вспыхивало.

Подходили к молодайке, участливо кивали на ребенка:

— Ну чо, жив?

Заглянул усатый старик в бравой казацкой шапке.

— Що, щебече немовлятко?..